Золотая акула - Андрей Молчанов

– Если тебе кто-то скажет, что это стоит дороже трехсот долларов, – ответил Валера, – то плюнь ему в лицо. А если скажет, что меньше двухсот, сделай то же самое.

– Таким образом, я должен тебе две сотни?

– Ты не понял намека. Двести пятьдесят.

Отсчитав деньги, я прошел в зал станции, с удивлением усмотрев в нем два «линкольна» со знакомыми номерами.

В углу валялись снятые с машин бензобаки.

– Э, – тронул я хозяина за рукав спецовки. – Какими судьбами сюда заехали мои машинки?

– Уверен, что твои?

– Конечно! Мой импорт. Аслан их пригнал?

– Твой импорт, его экспорт, – подтвердил Валера. – Вот, разбираемся, баки менять надо, трещины… – Он стрельнул в меня каким-то странным, испытующе-колким взглядом. – А ты чего, с «чехами» дружбу завел?

– Я не способен на столь смелые эксперименты, – ответил я. – А если имеешь в виду Аслана, он здесь в роли инспектора… Что за тип, кстати?

– Хрен знает… Клиент как клиент. Кофе будешь?

Мы выпили кофейку, покалякав о последних московских и нью-йоркских новостях, затем, использовав благоприятный момент, я попросил загрузить мои колеса в просторные багажники «линкольнов», откуда мне предстояло извлечь их уже в Питере, и, чрезвычайно довольный благоприятно складывающимся днем, тронулся к заждавшемуся меня Мопсу Услышав об увиденных мной на станции машинах, товарищ явственно помрачнел.

– Как бы нас не подставили, – произнес, покусывая губу. – Уолтер та еще рыбина! Через него столько криминала идет, что удивляюсь, как его ФБР терпит… А может, стучит он ментам…

– А в чем возможная подстава?

– Номера он перебивает, это проверено. Лично. А потому могут отправить две тачки из угона, договориться с таможней насчет компьютерного учета и оставить чистые машины здесь. Ну и впарить их… Паспорта-то ведь у чечена, в порт только копии требуют. В общем, у него там разные варианты. С разбором тачек по частям, со страховками… Он ведь эту станцию в собственность выкупил, теперь площадку берет центровую в Бруклине, а это – бабки, понял! Спрашивается, откуда? Так что…

– Не нагоняй жути, – отмахнулся я. – Пройдут машины порт – считай, дело сделано. А уж там в угоне они, не в угоне… А потом, у всей этой компании алиби: стали бы они баки снимать, мараться. Замазали бы дефекты герметиком…

– Вообще… аргумент, – согласился Мопс. – Ладно, поехали колеса переправлять на борт. Сегодня мы должны закончить эту бодягу. А завтра можешь трогаться… В свою Москву ненаглядную, век бы ее…

На следующее утро я отбыл обратно домой.

Взлетев, самолет заложил крутой вираж над серой плоскостью залива, развернувшись боком к Манхэттену. В иллюминаторе увиделись сумрачные, предрассветные зеркала небоскребов, чьи антрацитовые стеклянные плоскости, медленно багровея, вспыхнули наконец оранжевым заревом восходящего над океаном солнца.

До свидания, Нью-Йорк! Увидимся ли еще?

Я вдруг остро пожалел, что не задержался здесь хотя бы еще на день… Хотелось побродить по шумному и пестрому китайскому кварталу, посидеть в ресторанчиках, съездить на глубоководную рыбалку…

Но рутина московских дел и делишек, составлявшая основу избранного или же предопределенного моей судьбой бытия, звала к скорейшему возвращению, не признавая никаких слабовольных устремлений к мелким радостям быстротекущей жизни и принуждая, подобно зануде-учителю в скучный класс, на очередную экзаменовку с беспечной, незаметно промчавшейся переменки.

Встречавший в московском аэропорту Соломон обрушил на меня тонну нежнейших чувств, что сразу насторожило; и точно – после излитых восторгов типа: «Милый друг, наконец-то мы вместе», мне преподнесли малоприятный сюрприз: во время моего отсутствия осторожный и вдумчивый Соломоша попал впросак, ухнув сто тысяч долларов в безвозвратное никуда. Подвигла же его на совершение данного действия наша старая знакомая Фира Моисеевна, посещавшая офис компании едва ли не каждодневно с инициативными коммерческими предложениями.

Подобно тому, как каждая редакция имеет своих внештатных графоманов, с сизифовым упорством заваливающих литсотрудников мусором уходящих в корзины опусов, многие фирмы так же терпеливо и безысходно страдают от ходоков из мира стремящихся в бизнес дилетантов, предлагающих купить то выдающиеся неизвестные технологии, то гениальные изобретения невостребованных талантов от науки, а то и разного рода товарно-сырьевую массу – от гашеной извести или же торфа для экспорта в Австралию до уникального яда ужа-мутанта, водящегося в недрах сибирских болот.

К данной категории лиц принадлежала и Фира Моисеевна, неистощимая и энергичная, как динамо-машина, в своем посредническом азарте независимого контактора.

Пожилая усатая дама, обремененная семейством, состоящим из сына, работающего официантом в забегаловке, и пяти внуков, являвшихся результатом его четырех расторгнутых браков, проживала в однокомнатной квартире старого московского дома, и случайное посещение данного жилища, помнится, произвело на меня неизгладимое впечатление.

Кроватей в квартире не было, их заменяли двухъярусные самодельные нары, отчего возникало впечатление обстановки поезда дальнего следования. На веревках, тянувшихся из углов комнаты в кухню, сушилось белье младенцев. Чадила плита. Пищало подрастающее поколение. Стол, заваленный пакетами с трофейными объедками из забегаловки, способствовал развитию стойкого отвращения к еде.

Невольное сострадание призывало чем-то помочь…

Беды же сыпались на Фиру Моисеевну густо и регулярно. Сгорела предназначенная к продаже дача, в неизвестном зарубежье скрылись две невестки, бросив на чужую бабку плоды своего материнства, физически пострадал сын при выполнении служебных обязанностей… А именно: трое нетрезвых посетителей забегаловки затеяли оживленную беседу не то о русском, не то о еврейском вопросе, в обсуждение которых сыну-официанту отчего-то потребовалось обязательно и некстати вмешаться, и в итоге горячей дискуссии незадачливому жидомасону (характеристика оппонентов) откусили нос.

Присоединение носа обратно оказалось дорогостоящей хирургической акцией, честь оплаты которой опять-таки выпала бедной еврейской маме.

В какой-то момент, разочаровавшись, видимо, в бесплодном сотрудничестве с нашим тандемом, а может, вернувшись с охоты за многомиллионными миражами на стезю добычи хлеба насущного, Фира открыла пекарню по выпуску не то бубликов, не то булок, очутившись в зоне внимания рэкета, навестившего отказывающуюся платить дань предпринимательницу по месту ее жительства.

Как я себе отчетливо представлял, ушлые пареньки, войдя в хоромы с нарами, потоптались на шатко дыбившихся клавишах серого паркета, оглядели обстановочку, освещаемую тусклой голой лампочкой, свисающей с перевитого разлохмаченного шнура… И – обнаружив под лампочкой страдалицу Фиру, сидевшую на колченогом стуле со скрещенными на грудях, прикрывающих живот, руками – красными от стирки, поврежденными артритом, – прослезились, а после, извинившись сквозь зубы, торопливо ушли.