Выбор чести - Даниил Сергеевич Калинин

19:00 до 21:00 я занимался с Александром Ивановичем. Прозвище «студент» закрепилось за ним из-за того, что прапорщик присоединился к дроздовцам, будучи именно студентом. Произошло это во время боёв за Ростов в 1918 г. Я любил с ним заниматься, ведь это был второй живой человек в моей жизни, кто знал и помнил моего отца. Он был его настоящим братом по оружию. С Александром Ивановичем мы занимались сугубо практическими занятиями. Например, первое было посвящено исключительно гранатометанию. В конце занятия я по всем правилам отжал усики, выдернул чеку и зашвырнул гранату за борт. Грохнуло где-то на глубине, и вроде как всплыла какая-то рыба. На втором и третьем занятиях мы прорабатывали оказание первой медицинской помощи: перевязку ран и наложение жгута из подручных средств, сбор импровизированных носилок, наложение лубка и пр. Затем были теоретические занятия по хим. защите, правильному окапыванию, полевым способам травли вшей, шитью и подшиванию и т. д.

После 21:00 была вечерняя поверка, затем мы строевым шагом нарезали по палубе короткий квадрат с песней:

О, Боже Правый, изнывает

Под гнётом Русь – спаси Её!

Тебя народ твой призывает,

Яви Ты чудо нам своё!

Смелей, Дроздовцы удалые!

Вперёд без страху! С нами Бог! С нами Бог!

Поможет нам, как в дни былые

Чудесной силою помог. Да, сам Бог!

Завет священный выполняя,

Того, чей глас давно умолк,

Идёт, Россию избавляя,

Вперёд Дроздовский славный полк!

Господь послал нам испытанья

И бремя тяжкого труда,

Но, несмотря на все страданья,

Мы не сдадимся никогда.

Услышим снова приказанье:

«Вперёд, Дроздовцы, в добрый путь!»

И боевое нам заданье -

Свободу Родине вернуть.

Значок малиновый взовьётся

Пред фронтом нашего полка.

И сердце радостно забьётся

В груди у каждого стрелка.

Вперёд поскачет Туркул славный,

За ним Конради и конвой.

Услышим вновь мы клич наш бранный,

Наш клич дроздовский боевой!

Затем было вечернее построение, гигиенические процедуры и долгожданный отбой в 22:00.

И таким был каждый из одиннадцати дней нашего морского путешествия. Что такое одиннадцать дней? Да ничто, одно мгновение. Но это плавание показалось мне вечностью, а себя я действительно почувствовал настоящим юнкером.

Но, так или иначе, всему настаёт конец. Завершилось плавание и моя учёба, после которой каждый «дрозд» заявил, что «готов доверить мне прикрыть тыл». Впереди же лежал Гибралтар, Испания… и война.

Глава шестая

На Хараму!

Война ждала нас, но главный бой мне предстояло выдержать ещё до встречи с «красными». Мне предстояло объяснение с матерью.

Одно дело – собрать вещи и бежать из криминального Марселя, и совсем другое – отпустить на войну сына, на которой уже потеряла мужа. Моя подготовка протекала на её глазах; я же старательно избегал общения с ней всё плавание.

Что же она могла подумать обо мне, о сыне, о единственном человеке, наполнявшем её жизнь? Что она чувствовала, понимая, что очень скоро меня надолго не станет рядом, а может быть и навсегда?

Я боялся даже задуматься об этом. Но когда у меня были свободные от тренировок мгновения перед всепоглощающим сном, мой разум снова и снова возвращался к одной мысли: «Мне придётся с ней честно объясниться. Но не сегодня». Это было последнее, что мелькало в голове прежде, чем я проваливался в объятия морфея.

Кем же я был по отношению к ней? Эгоистом, предателем и просто трусом. Наши тренировки иногда казались мне ребячеством, а самому себе я представлялся мальчишкой, что поддался влиянию более сильного.

Но это было неправдой. Я повязал себя кровью и главное – у меня был выбор. Который, впрочем, казался порой чудовищной ошибкой. Как бы то ни было, я уже не мог вернуться в детство и спрятаться за мамкину юбку. Решение было принято, и мне следовало быть мужчиной. Как там говорится в народной пословице? Не давши слово – крепись, а давши слово – держись? Вот то-то и оно!

Наше плавание закончилось, и мы высадились в Гибралтаре. Пока «атаман» и «аристократ» пошли узнавать насчёт вступления в действующие части, мы вчетвером уютно устроились в прибрежном кабачке. Деньгами не сорили и покушали довольно недорогими, но от того не менее вкусными испанскими блюдами: тапас, тортилья и гамбас аль ахийо. Учитывая, что в плавании нас разносолами особо не баловали, новые испанские кушанья были приняты на ура.

Тапас – это что-то вроде маленьких бутербродов-закусок с мясом, сыром, колбасками, а также морепродукты и маслины. Всё в одной тарелке.

Тортилья – вкуснейшая лепёшка, приготовленная из обжаренного с луком картофеля и яиц, чем-то напоминающая омлет.

И наконец, последнее блюдо, название которого я запомнил с трудом. Это были огромные очищенные креветки в потрясающем чесночном соусе, которые, как мне показалось, я мог бы есть вечно!

К моменту окончания трапезы к нам вернулись лидеры команды. Они не только договорились с местными военными, но сумели также обменять часть денег и громоздких драгоценностей на местную валюту и нашли для матери приличное жильё. После обеда всей группе предстояло прибыть в перевалочную часть, и времени на прощание оставалось в обрез.

Это были одни из самых тягостных и трудных минут в моей жизни. Не имея больше возможности держать в себе напряжение, связанное с мамой, я с нетерпением ждал, когда останусь с ней один на один и смогу выговориться. Мне было очень горько и страшно за неё, и в эти минуты я искренне желал, чтобы Илья Михайлович оставил меня в Гибралтаре.

Но «атаман» ничего не сказал, никак даже не подал виду, что понимает меня и осознаёт, насколько тяжкое испытание предстоит его курсанту.

И вот, наконец, я остался с ней один на один. Не смея поднять глаз, прерывисто и сбивчиво начинаю говорить:

– Мама, послушай. Я должен…

– Постой.

Я посмотрел на неё. Мама горько, но нежно улыбалась мне; правой рукой она взъерошила, а потом чуть пригладила мои волосы.

– Сынок, я всё понимаю. Ты так или иначе не смог бы прожить жизнь рядом со мной, да я и сама такого не захотела бы. Конечно, я надеялась, что ты просто женишься и уйдёшь жить к другой женщине, родишь внуков и будешь давать мне с ними