Спецназ обиды не прощает - Евгений Костюченко

Белая «ауди» с Азимовым и его спутниками держалась далеко сзади, все больше отставая. Вадим оборачивался, следя за ней, и когда после поворота ее фары так и не показались на дороге, спросил:

— Зачем такие почести? Зачем надо было людей среди ночи беспокоить?

— Уважение надо показать, да, — сказал водитель. — Куда ехать будем?

— Нам к вокзалу надо, а там мы сами дойдем, — сказал Панин.

— Какая улица?

— Да я так покажу, на пальцах, — засмеялся Вадим. — Наверно, уже все названия поменялись.

— Название как хочешь меняй, народ все равно старое название говорит. Монтина, Басина, Разина, клянусь, даже иногда Арменикенд[8]говорят.

— У нас то же самое, — сказал Сергеич. — Раньше все время называл Питер Питером. Как только в Санкт-Петербург переделали, стал называть Ленинградом. Ленинград, и все тут.

Вадим смотрел в зеркало. Дорога сзади была пуста.

— Ну вот, наш почетный эскорт куда-то пропал.

— Э, — водитель раздраженно поцокал языком. — Я Руслан Назаровичу миллион раз говорил, не бери «ауди», не бери «ауди». «ГАЗ-24» это машина для мужчины, а все остальные для мальчишек. Я уже двадцать лет на «ГАЗ-24», понимаешь? Двадцать лет! Четыре машины менял, это последний. «ГАЗ-24» не машина, зверь. Жалко, больше не делают, снимали с производства. Запчасти трудно доставать, бензин кушает как сумасшедший. Хорошо, сейчас заправка будет.

С этими словами он резко вывернул руль, и машина покатилась куда-то вниз. Под колесами заскрипел песок, застучали камешки по днищу. Фары выхватили из темноты стеклянную будку, пару колонок, красный пожарный щит.

Водитель включил приемник, и в салоне зазвучала восточная музыка.

— Сейчас поедем, — сказал он, выбираясь из машины, — сидите, не скучайте.

— А туалет здесь имеется? — спросил Сергеич, пытаясь открыть дверцу.

— Зачем туалет? Сейчас поедем, быстро поедем, — сказал водитель, отходя от машины и оглядываясь.

Сергеич все-таки распахнул дверцу и выбрался наружу. Вадим встряхнул чеченца, но тот только промычал недовольно и не проснулся. Нащупав защелку, Панин навалился плечом на стекло, чтобы раскрыть дверь.

Внезапно яркий белый свет ослепил его. Две мощные фары вспыхнули на другой стороне площадки и осветили заброшенную заправку.

— Всем стоять, не двигаться, — сказал кто-то на чистом русском языке без малейшего акцента. — Муртазанов, выходи из машины. Повторяю, Муртазанов Махсум, выходи из машины.

— Он не может выйти, — сказал Вадим, приоткрыв дверь, и не узнал собственного голоса. — Он… Он спит. Он под наркозом.

— Вытаскивай его, бистро, — приказал другой голос.

Панин никого не видел, как ни вглядывался в черноту за фарами. Что-то вспыхнуло, ударил и звонко раскатился выстрел. Огромная фигура Ковальского метнулась в сторону и завалилась за пожарный щит. Еще несколько выстрелов оставили на щите белые следы оторванных щепок.

— Одын готов.

— Не ушел?

— Э, за ящиком лежит. Контрол делать?

— Потом, все потом. Второго не трогай! Пусть тащит черного в машину. Эй, уважаемый! Вылезай, если жить хочешь.

— А если не хочу? — спросил Вадим.

— Сгоришь живьем. Бензинчиком-керосинчиком польем, так красиво гореть будешь. Давай не тяни резину. Нам нужен Муртазанов. К тебе вопросов у нас нет. Если б твой дружбан не дергался, остался бы жить.

Из-за фар показались две фигуры. Держа пистолет стволом кверху, один из нападавших зашел слева, другой справа.

— Точно. Спит, — сказал один.

— Он на таблетках, — говорил Панин, ощупывая обивку дверцы, но там не было ни отвертки, ни гаечного ключа, как у него в родной «ниве»… — Если ему не дать вовремя таблетку, он загнется. Чтобы проснулся, надо перейти на другие таблетки. Таблетки у меня. Если таблетки перепутать, он еще быстрее загнется…

— Что ты несешь, какие таблетки?

Он выпалил первое фармакологическое слово, которое пришло в голову:

— Тринитросульфонол. А это — калия ангидрид.

— Чего, чего?

— Я дело говорю, — торопливо сказал Вадим. — Без меня вы его не довезете, вам же хуже будет.

— А ну вылазь, Склифосовский.

Он, наконец, справился с дверцей. Тяжелая рука сдавила его плечо и вытянула наружу.

— Пошел вперед!

От толчка в спину Панин потерял равновесие и упал на колени.

— Вот так и пошел, на коленях. Я сказал, на коленях! Вперед!

Он на коленях добрался до пожарного щита. За железным коробом с песком горбился синий плащ Сергеича. Вадим оглянулся. Противник стоял прямо над ним, почти касаясь стволом его шеи. Второй вытягивал чеченца из «волги», обхватив под мышками, и ругался:

— Тяжелый, ишак. Помогат надо, слюшай.

Холодный ствол пистолета уперся в шею Вадима.

— Уважаемый, что ты нес насчет таблеток? Гони их сюда.

— Вы не разберетесь, — сказал он.

— Гони, гони. У нас есть кому разобраться.

Панин сунул руку в карман брюк, но рука путалась и застревала, и он привстал на одном колене, и вытягивая руку, снова понес фармакологическую ахинею:

— Сначала надо дать тринитроацетат, а потом, через полчаса, калия оротат. Только не перепутайте. Запомнили? Сначала ацетат, потом оротат. Запомнили?

Он протянул руку, и противник наклонился к нему, и даже сделал то, о чем Вадим и мечтать не мог — переложил пистолет из одной руки в другую.