Человек войны - Андрей Негривода

Все проходит, пройдет и это...

Царь Соломон

...Вернувшись из Франции, Андрей снял себе крохотную меблированную квартирку и уединился от всех. Спрятался от всего мира, как моллюск в своей раковине...

Да это и была самая настоящая раковина.

В стране Израиловке все дома строятся на сваях. Ну, то бишь есть в домах, конечно же, и первый этаж, но он технический. Там, как правило, находятся помещения с газовыми баллонами и водяными счетчиками и кладовки, которые здесь называют махсанами. А первым этажом, жилым в смысле, считается то, что у нас принято понимать как этаж второй... «Квартира», которую снял Андрей, была некогда махсаном. Кладовкой без окон, два на три метра, в которую впихнули «санузел» (душевая кабинешка и унитаз) и «кухню» (метровая столешница с мойкой). Ну, и еще пристроили «веранду» из раздвижных пластмассовых жалюзей – полтора на три метра, – где находился двустворчатый шкаф. Шкаф этот, если честно, и был всей мебелью, с которой сдавалась эта «квартира»... Вот такая раковина для рака-отшельника...

Первую неделю Андрей спал на полу, на той тоненькой «пенке», которая была обычной постелью для любого разведчика-диверсанта – она входила в «носимое снаряжение»...

Только... Выбирая себе место для ночевки на голой земле, в горах ли, в джунглях ли, спецназовец все равно выискивает такое место, где есть хоть что-то... Трава, мох, старые прелые сосновые иголки, лежащие на земле многосантиметровым слоем... Да просто яма! Земля, она ведь очень теплая и мягкая на самом деле. Никто и никогда не спал на промерзлом камне! Никто и никогда! Всегда находились места поуютнее. А сейчас... Сейчас, в декабре, и хоть это был и Израиль, но температура была всего-то градусов восемь-девять выше нуля, да при постоянной влажности до 90 процентов – сезон дождей... Вот именно сейчас, в промерзшей отсыревшей «квартире», Андрей расстилал свою старенькую, но такую проверенную «пеночку» на кафельных плитках пола... Он выдержал таких ночевок ровно неделю, до того момента, когда одним утром еле смог разогнуться – его отмороженные на кафеле почки заявили свой категорический протест.

На какой-то рыночной распродаже он приобрел два подержанных, видавших виды дивана – на «веранду» и раскладной в «спальню», – журнальный столик, пару пластиковых стульев и еще какую-то дребедень по мелочи типа кастрюльки, сковородки и ложек-вилок... Пора было налаживать свой быт.

Пора!.. Только не мог он себя заставить. Не хотел. Потому что не знал, не видел теперь в этом никакого смысла.

«...Быт тебе? Удобства? А хренушки с маслом?! Просрал ты свое счастье, капитан! Уже второй раз! Прошлепал! Сначала Кошка[27], теперь Мари... Не умеешь ты жить среди людей, волчара. А потому и место тебе здесь, в клетке. Живи и мучайся...»

Он истязал самого себя.

В его «доме» было «шаром покати» – ничего, что можно было бы назвать едой. То есть вообще ничего, даже хлеба! Каждый день он покупал бутылку водки, бутылку минеральной воды, пластиковый стаканчик и шел к морю. Благо, что идти было всего-то минут десять – Нетания город совсем небольшой. Там, в самом конце набережной, у него было одно излюбленное место подальше от любопытных глаз – несколько скамеек под навесом. Но было в этом месте одно, по мнению Андрея, большое преимущество перед всеми остальными. Не сама уединенность места, нет... Здесь с высокого обрыва открывался вид на морской горизонт. Здесь его не загораживали кусты и не было ограждений с табличками «Опасно! Крутой обрыв!»... В этом месте была хоть какая-то иллюзия свободы.

...В этом мире я – гость непрошеный,

Отовсюду здесь веет холодом.

Hе потерянный, но заброшенный,

Я один на один с городом.

Среди подлости, и предательства,

И суда, на расправу скорого,

Есть приятное обстоятельство:

Я люблю тебя – это здорово...

Андрей выпивал литровую бутылку поганой, дешевой, вонючей водки, которая больше напоминала крысомор, чем напиток для людей, и возвращался в свою «раковину»...

На следующий день все повторялось с самого сначала...

Так прошла одна неделя.

И Филин почувствовал, что опустошен. Полностью! До самого дна своей зачерствевшей души. Он целыми днями бродил по городу и смотрел в незнакомые лица. Он искал... Искал хоть кого-то, с кем можно было бы поделиться своей болью. Но... «свободные уши» не находились, и Андрей шел в захолустный магазинчик на рынке за очередной бутылкой – только она, безмолвная, умела выслушать его слова. Только она, водка, была теперь его неизменной подругой.

...Я навеки останусь, видимо,

В этих списках, пропавших без вести,

На фронтах той войны невидимой

Одаренности с бесполезностью.

Всюду принципы невмешательства,

Вместо золота плавят олово,

Hо есть приятное обстоятельство:

Я люблю тебя – это здорово...

Он напивался до полного исступления, а вернувшись домой, странное дело, подолгу не мог заснуть тяжелым водочным сном.

Он разговаривал... Иногда даже смеялся, каркая охрипшим, простуженным голосом и даже, правда совсем редко, пел песни. Ведь... дома его ждала Мари... Она такая строгая теперь, приказывала почистить зубы, побриться, сходить в душ. Она молча выслушивала весь тот бред, который он нес, а потом ложилась рядом с ним. Она гладила его бритую наголо голову, вытирала ладошкой его обжигающе горячие слезы и... баюкала Андрея, как ребенка, напевая какую-то колыбельную песню.

И все нашептывала ему на ухо, что больше не надо ходить к обрыву. Что больше не надо думать о том, что полет его с двадцатипятиметровой высоты будет похож на полет птицы. Она раз за разом убеждала его, что и Филин, и Кондор – это всего лишь его, Андрея, имена. И он никогда не сумеет полететь так же красиво, как эти большие птицы, потому что бог не дал ему крыльев...