Отражение удара - Андрей Воронин

— Ты меня, конечно, извини, но это мне определенно не нравится, неприятным металлическим голосом сказала Алла Петровна, не глядя на лежавшего в постели мужа. — Насколько я понимаю, ты отмечал новоселье с коллегами. Это, конечно, не возбраняется, но надо же, в конце концов, и меру знать. Никогда не думала, что ты способен пропить получку. И опять начал курить, у тебя в кармане сигареты.

— Ий-я? — с трудом разлепив пересохшие губы, удивился Сергей Дмитриевич. — У меня?.. Ах, да… Вчера… Вчера? — вдруг встревожился он.

Алла Петровна обернулась и окинула его критическим взором.

— Хорош, нечего сказать, — заметила она. — Вчера, вчера, не беспокойся. Слава Рипа ван Винкля тебе пока что не грозит.

— Какой Слава? — тупо переспросил Сергей Дмитриевич. Перед глазами у него плыли черные круги, голова трещала, а во рту было такое ощущение, словно, пока он спал, там свила гнездо семейка стервятников. — С чего это он будет мне грозить?

— Хорош, — повторила Алла Петровна.

Сергей Дмитриевич с виноватой тоской посмотрел на жену. Она была, как всегда, свеженькая, только что из душа, в шелковом халате, который он так любил, с обмотанной полотенцем мокрой головой.

— Душ принимала? — зачем-то спросил Сергей Дмитриевич.

— Принимала… И тебе настоятельно советую. Хотя тебе, похоже, больше по душе грязевые ванны.

— Слушай, — с нехорошим предчувствием спросил Шинкарев, — я что-нибудь натворил?

— А то как же. Посмотри на себя! На голове шишка, на ребрах ссадина, куртка вся в какой-то дряни… по-моему, тебя рвало, причем не один раз. От получки остались какие-то гроши, я полночи не спала, в окно смотрела. По улицам всякая сволочь шатается, и ты туда же.

В подворотне, буквально под окнами, какого-то мальчишку чуть не задушили, я прямо извелась вся…

— Когда? — прохрипел Сергей Дмитриевич, сползая с кровати.

— Да за каких-нибудь полчаса до твоего прихода.

Вот уж, действительно, явление Христа народу! Удивляюсь, как ты весь подъезд не перебудил воплями. Все грозился кого-то не то зарезать, не то утопить… а может быть, все сразу, я не вникала. Все, хватит болтать, ступай в душ, на работу опоздаешь.

— Да ну ее к дьяволу, эту работу, — проскрипел Сергей Дмитриевич, держась за спинку кровати. Он никак не мог разогнуться — мешало головокружение и тупая боль в правом боку. Опустив глаза, он обнаружил на дряблой коже длинную красно-фиолетовую ссадину.

— Кто же это меня так? — вяло поинтересовался он.

— Надо думать, коллеги, с которыми ты пил. И не вздумай прогуливать. Мало мне того, что муж на старости лет в пьяницы записался, так он еще и в безработные метит.

— Ладно, ладно, — проворчал Сергей Дмитриевич, — понесла…

Пока он стоял под обжигающими струями душа, жена накручивала волосы. Делала она это тут же, в ванной, чтобы не таскаться с тяжелой коробкой по всему дому, и разговаривала с Сергеем Дмитриевичем сквозь занавеску. У Аллы было прекрасное качество — она не умела долго сердиться.

— А потом прибежала эта жирная корова со второго этажа — ну, у которой левретка, ты должен помнить. — и давай тараторить: маньяк, маньяк… Какой-то тип в кожанке и лыжной шапочке напал на бродячего мальчишку и хотел задушить удавкой…

Сергей Дмитриевич выставил из-за занавески намыленную голову.

— Что значит — бродячего? — спросил он. — Это же не собака…

— То и значит — бродячего. Ну, беспризорника… Какой-то малолетний бандит, их сейчас в Москве полно.

Представляешь, у него с собой оказалась лыжная палка, и он отбился. Пырнул этого маньяка острым концом, а потом, вроде бы, съездил по голове и убежал. Подрастет, сам маньяком станет.

Сергей Дмитриевич убрал голову. Он задумчиво ощупал бок и дотронулся до шишки над виском. На какую-то долю секунды он действительно ощутил себя маньяком.

Ему вдруг очень захотелось с ревом выскочить из ванны, срывая занавеску, набросить ее на голову жене и молотить по макушке чем-нибудь тяжелым, пока не замолчит.

Что она, в самом деле, заладила — маньяк, маньяк…

Подступившая к горлу злоба ушла так же внезапно, как возникла. Не ощущая ничего, кроме тупой апатии, Сергей Дмитриевич стал осторожно намыливать пострадавший бок. «Маньяк, — думал он, безучастно возя мочалкой по основательно заросшему жирком телу. — Это я — маньяк? Неужели все это относится ко мне? Господи, этого же просто не может быть! Я же мухи не обижу, всем известно!»