Косово Поле. Россия - Дмитрий Черкасов

Ковалевскому было страшно.

Наступил день расплаты за свежеприобретенную квартиру на Васильевском острове. Ту, из-за которой Николая дважды били и дважды требовали деньги. Один раз тридцать тысяч долларов, второй – сорок.

Сегодня за деньгами должны были прийти. Ковалевский не знал, как именно это произойдет. Может быть, позвонят и назначат место встречи, может, вломятся прямо к нему домой, а может, и потребуют принести сумму завтра на работу. Способов получить с должника много. Могут даже машину остановить, переодевшись сотрудниками ГИБДД.

Но у Николая был приготовлен сюрприз. С самого утра в соседнем с его домом отделении милиции наготове сидели несколько оперов из Главка, а его телефон негласно прослушивался – Дядюшка расстарался. В левой руке Ковалевский держал трубку радиотелефона. На тот случай, если вымогатели перережут провода городского телефона.

Во двор вороватый бизнесмен и крупный общественный деятель смотрел не случайно. Он знал из детективов, что рэкетиры обычно проверяют наличие объекта в квартире, а потом уже начинают совершать какие-нибудь действия.

И Коля хотел засечь их первым. Минуты ожидания тянулись нестерпимо долго...

За прошедшую неделю Ковалевский успел перебрать в мыслях десятки сценариев развития событий. От самых благоприятных, где вымогателей брали с поличным, препровождали в отделение и вызывали уважаемого Николая Ефимовича на очные ставки, до самых отвратительных, где менты оказывались неспособны задержать преступников, те нападали на Николая Ефимовича, увозили его в лес и долго пытали на лоне природы, привязав к дереву и ввинчивая ржавый штопор аккурат между ног. Откуда в фантазиях родился штопор, объяснить мог, пожалуй, лишь покойный дедушка Фрейд. Но старичка Зигмунда поблизости не было, и бизнесмен-общественник продолжал мучиться в одиночестве.

Семь дней кошмаров вылились в сброшенные пять килограммов жира и чуть не привели к нервному срыву. Ковалевский спал урывками, заработал отвратительную красноватую сыпь на сгибах локтей и был близок к прободению застарелой язвы желудка.

Неправедная жизнь до добра не доводит, но меняться “уважаемый общественник” не намеревался. Слишком уж дорогую цену пришлось бы заплатить за свою честность. В котле, где варятся в собственном дерьме коммерсанты, чиновники и коррумпированные стражи порядка, порядки – как в банде беспредельщиков. Вход – рубль, выход – червонец. Да и расставаться с иллюзией благополучия в виде хорошей машины, офисов и расположения городской администрации Николаю совсем не хотелось.

Привык.

Да так привык, что уже не мыслил себя без всего перечисленного.

Деревенский паренек, до своего совершеннолетия месивший грязь в деревне под Брянском, “вырвался в люди” и не желал сдавать ни пяди завоеванного, несмотря на то, что с каждым годом приближался к закономерному финалу подобных личностей – насильственной смерти от ножа, удавки или прикрепленною к днищу автомобиля тротилового заряда.

Ковалевский думал, что ему удастся перехитрить судьбу.

Дважды удавалось. Один раз он чуть не сел, попробовав похитить человека и повымогать у того деньги. Но Колю быстро задержали, и только вмешательство дядюшки и солидная взятка районному прокурору помогли отделаться переквалификацией статьи с тяжелой на легкую и уйти под амнистию.

Второй раз он наобещал с три короба руководству охранной фирмы, у которой состоял под “крышей”, и едва не лишился всего нажитого, когда “частные детективы” стали требовать выполнения взятых обязательств и трясти с Ковалевского неустойку. Тогда ему опять помог дядюшка, договорившийся с руководством фирмы о том, что не в меру говорливого и безмозглого Колюню оставят в покое, наложив лишь символический штраф.

Организовав общественное движение, так ничего и не понявший бизнесмен почувствовал себя неуязвимым. Обманывая десятки тысяч людей и вращаясь в “высоких сферах” администрации Санкт-Петербурга, Ковалевский потерял связь с реальностью, и только удары по физиономии от двух групп неизвестных ему личностей временно вернули коммерсанта на грешную землю.

Но ненадолго.

Буквально через день слегка успокоенный дядей из ГУВД Николай Ефимович вступил в альянс с организациями ветеранов и инвалидов трех войн. Великой Отечественной, афганской и первой чеченской. Еще к ним присоединились блокадники и с десяток мелких полулегальных фирм.

Дивиденды обещали быть покруче, чем от “очередников”.

Но и риск выше.

Распределение бюджетных средств на строительство всегда связано со стрельбой и поножовщиной. Особенно если к пирогу допущены люди, которых в свое время государство научило убивать, а потом выбросило на обочину жизни и никак не озаботилось последствиями. Выяснение отношений в таких фондах и объединениях идет по одному сценарию – сначала кто-то скрысятничает и украдет не по чину, потом остальные захотят увеличения своих долей, затем кому-нибудь в голову придет светлая мысль о прямой зависимости количества денег от количества участников концессии – и понеслось!

Не успевает остыть один труп, как уже шпигуют свинцом следующего.

Денег на всех никогда не хватает. В самом конце оставшиеся в живых оккупируют тюремные нары и плачутся в жилетки сокамерникам. Те, кому повезло немного меньше, находят покой в свежих могилках.

А на свет появляется очередное многотомное уголовное дело, где каждый обвиняемый одновременно является еще и потерпевшим по паре-тройке эпизодов. Свидетели исчисляются сотнями, улики – тысячами, испарившиеся суммы – миллионами.

Но не успеет судья закончить чтение приговора, как в том же городе возникает такая же организация и в ее ряды устремляются те, кого не смогли или не захотели посадить в рамках только что прошедшего процесса.

И всё начинается по новой...

В неясном свете фонаря через двор метнулась какая-то тень.

Ковалевский вжал голову в плечи и осторожно выглянул из-за занавески.

Темная фигура остановилась, подняла голову и обвела взглядом окна.

Коммерсант присел на корточки и набрал номер.

– Есть!.. Да, наблюдатель... Только зашел... Сейчас будете?.. Жду!

Николай уже не таясь встал и раздвинул плотные шторы. Бояться больше нечего. Через две минуты наблюдателя-рэкетира возьмут под белы рученьки дядюшкины подчиненные и быстренько выколотят из него имена подельников. А там и за остальными поедут,

Ковалевский представил себе их жалкие лица и ухмыльнулся.

Они будут сидеть в наручниках, умолять о пощаде, а “уважаемый Николай Ефимович” будет цедить слово за словом, не обращая внимания на их жалкие оправдания, пригвождая каждой своей фразой и принимая из рук почтительного следователя чашечку свежезаваренного лично для него чаю.

Ковалевский чувствовал себя на коне только с более слабыми или зависимыми от него людьми.

Со двора послышалось негромкое журчание, звук застегиваемой ширинки и шаги. Неизвестный, оросивший стену дома, скрылся в гулкой темноте проходного двора.