Этому в школе не учат - Сергей Зверев

Забродин проснулся ночью в холодном поту. Бывает, что во сне приходит разгадка. И тут главное, не потерять, пробудившись, ухваченную ниточку. Вспомнить все.

И воспоминания начали проявляться в сознании, как контуры на фотобумаге. Одна картинка тянула за собой другую. И вот вам цельное полотно.

Ну что же, понятно теперь, кто ты такой, слушатель Риман, и каким миром мазан…

Только через день Забродину удалось остаться с Риманом с глазу на глаз в беседке-курилке.

— Угощайся. — Забродин протянул табачок из своих запасов.

— Я же говорил, что курю только свои, — произнес Риман сухо — общество собеседника его тяготило, и он не находил нужным скрывать это.

— Не хочешь одалживаться?

— Долги не набираю, а если ненароком возникают, всегда плачу сполна.

— Похвально… В танке, говоришь, воевал, сержант.

— Воевал, не воевал. Какая теперь разница?

— Никакой. Скоро твоя заброска.

— Тебе-то что?

— Да хотел письмецо с тобой домой передать.

Риман усмехнулся, потом нахмурился:

— Что, на разговор вытягиваешь? Так зря. Я в верности Гитлеру поклялся. И клятву держать буду.

— Ну да, товарищ танкист-сержант, — улыбнулся Забродин. — А тот красный командир Виктор Андрейченко, которого я знал, был артиллеристом. Что же, тебя понизили в звании и в танк засунули?

Риман выпучил глаза, подался навстречу, будто собираясь ударить.

— Тише, товарищ красный командир. Не привлекай внимание, — прошипел Забродин.

— Я вообще не пойму, что ты тут городишь. И кто тебя прислал.

— Кто прислал — это я тебе скажу. Чуть позже. Если разговор на обоюдную пользу повернем.

Старшего лейтенанта Андрейченко Забродин видел на комсомольской конференции Белорусского военного округа в конце 1940 года. Отличник боевой и политической, он выступил с короткой речью об организации комсомольской работы в полку с лицами из национальных окраин. Говорил с юмором и задором, не для галочки. Тогда это был совершенно другой человек. Трудно узнать его в этом угрюмом настороженном типе. Но все же это был он.

— Чего хочешь? — спросил Андрейченко. — Немцам меня отдать?

Забродин решился. Думал всю ночь. Могла быть, конечно, такая многослойная ловушка. Немцы — мастера сложных комбинаций. Но это слишком запутанно даже для них. И еще — интуиция толкала его к этому контакту.

— Вот что, товарищ старший лейтенант, — негромко произнес Забродин. — Хочешь, чтобы твои родные тебя как предателя знали? — И заработал испепеляющий взгляд. — Вижу, немцам ты служить не хочешь. Только убедили кураторы, что НКВД тебя расстреляет, как только увидит. Но никто тебя не тронет. При одном условии.

— Каком?

— Ты приземляешься на парашюте. Сдаешься в ближайший Особый отдел или территориальное подразделение НКВД. Требуешь проинформировать определенных людей. Произносишь пароль. И…

— И что?

— Передаешь весточку от меня. Только весточка длинная будет. Память напрячь придется.

— Напрягу. На память не жалуюсь, — хмуро произнес Андрейченко. — Но если ты крутишь-вертишь!

— Не кручу.

— А, все равно терять уже нечего. Пулю хотел себе в лоб пустить, когда окружили. Испугался. А теперь уже ничего не боюсь. Смерть — ну и что? А вот имя мое. Какое оно останется — это важно. В общем, согласен. Ну что, иди, докладывай Файербаху, что вычислил предателя. Или не иди.

— Не пойду. Это только начало разговора. А табачок мой все же возьми — он лучше этих папирос.

— Говорю же — не одалживаюсь.

— Между нами отныне долгов нет. Мы одной цепью скованы.