Чужое знамя - Максим Михайлов

сумку с гранатами, меньше всего на свете ему хотелось попасть в руки жандармов живым, да и по отношению к бесчувственному Кексу это выглядело бы предательством. Наконец в его кулаках оказались крепко зажатыми две "феньки" с вырванными кольцами, ребристые теплые тела гранат в ладонях подействовали успокаивающе, а может уже подкатывала вызванная потерей крови слабость, не оставляя сил на лишнее волнение. Голова стала пустой и легкой, мысли были стройные хрустально звонкие, а боль в ране практически не тревожила, даже когда он, отталкиваясь здоровой ногой, подполз поближе к Кексу, положив голову ему на плечо. Жандармы почти прекратили огонь, лишь пулемет периодически взлаивал короткой строчкой, больше для порядка, чем реально надеясь куда-нибудь попасть.

Самурай смотрел в небо, тонул, растворялся в голубом океане, становясь его неотъемлемой частью. Странно, но небо было таким же глубоким и ярким как в России, таким же все понимающим и загадочным, да полно это было оно, то же что и на Родине. И это родное небо, неожиданно глянувшее сверху, чтобы поддержать его умирающего в чужой стране, за чужое дело и под чужим знаменем, так растрогало Самурая, что на его глазах выступили слезы и он, потянулся к нему, такому нежному и зовущему, взмахнул руками, будто журавль крыльями, и еще успел скорее почувствовать, чем услышать, как отскочили с гранат предохранительные рычаги.

Он не видел выскочивших из зарослей жандармов, не слышал их торжествующих, а потом испуганных воплей, когда разглядели гранаты на раскрытых ладонях лежащего на земле, перемазанного грязью и кровью парня. До последней секунды он видел лишь хрустальную глубину небосвода, и когда пришло время, шагнул навстречу ему, широко и прямо, так же как жил.

Бес

Воздушный лайнер заходил на посадку, вычерчивая над аэропортом традиционный круг почета. По глазам резанула бирюзовая морская гладь, затопившая половину зрительного поля иллюминатора, и Бес инстинктивно зажмурился, прикрывая веками обожженную сетчатку глаз от радужных бликов, кипевших на бескрайнем водном пространстве. Химический ожог сетчатки остался на память о годах проведенных в военном училище и неудачно вырванном из противогаза клапане. Конечно, это была не единственная памятная «отметина». Интенсивный курс физической и боевой подготовки в свое время наградил Беса многочисленными переломами, вывихами, растяжениями и просто ушибами. На большинство этих «боевых ран» он просто не обращал внимания и даже не помнил где, и при каких обстоятельствах их заполучил. Теперь же они все громче заявляли о себе неожиданными болями в суставах и разорванных связках при перемене погоды, тупой ноющей тяжестью в многократно нокаутированной голове и повышенным внутричерепным давлением. Пока с бунтующим организмом удавалось договариваться по-хорошему, пачками глуша анальгетики и устраивая себе периодические «чистки от шлаков» – временные периоды отказа от алкоголя и сигарет, сопровождавшиеся попытками вести здоровый образ жизни. Честно говоря, надолго его никогда не хватало – слишком скучным получался этот самый здоровый образ, как говорится: пить и курить вредно, а помирать здоровым обидно.

Вот и сейчас видимо сказался многочасовой перелет со сменой временных и климатических поясов, только в висках уже потихоньку начинало пульсировать маленькое надоедливое сверло – предвестник очередного жестокого приступа головной боли. Он знал, что не пройдет и получаса, как голову будет пронзать раскаленный вертел, наполняющий все тело жгучей ломающей и гнущей тяжестью, не дающей сосредоточиться на реальности, заставляющий сознание полностью тонуть в этом мутно-багровом сверкающем яркими парящими в пустоте за закрытыми веками мушками океане. Никуда не денешься – неизлечимые последствия тяжелой контузии, врач предупреждал. Предотвратить надвигающийся приступ можно было только горстью очень сильных анальгетиков, бывших сами по себе ядом и сжигавших организм изнутри. В последнее время головные боли участились, и не проходило недели, чтобы он не глотал эти чертовы таблетки, причем в дозах раз в пять превышающих предельные, указанные в инструкции приложенной к упаковке. Эти гиппократы полные кретины – ну не действуют на него две положенных таблетки, хоть ты тресни, а надо выпить по крайней мере шесть, меньшую дозу можно даже не употреблять – что пил, что не пил. Вот только уж очень неприятные побочные последствия у этих препаратов. Знакомый доктор как-то застав его во время приема таблеток, выразительно покрутил пальцем у виска: "Ты же сжигаешь себе желудок, придурок! Через пару лет станешь инвалидом…" "Эти пару лет еще надо прожить!" – отшутился тогда Бес.

Так же с показной бравадой он в свое время отвечал Вике: "При моей профессии вся та ерунда, которая медленно вредит здоровью, но не убивает сразу, не имеет значения! Один черт, до старости мне не дотянуть!" "Дурачок! – она нежно шлепала его по губам. – Не смей так говорить, еще сбудется! А мне ты нужен живой и здоровый на долгие-долгие годы! Ведь я люблю тебя, глупыш!" Мысли легким прихотливым извивом перескочившие с головной боли на Вику отозвались где-то внутри потревоженной саднящей раной, все никак не желающей заживать, несмотря на прошедшее время.

Быстрые чуткие пальцы пробежали по свежему еще бугрящемуся синими прожилками неумелых швов шраму.

– Что это? Откуда?

– Оттуда. Привез с собой подарок на память, – губы разъезжаются в ухмылке, отчаянно хочется верить, что мужественной.

– Ты знаешь, что у тебя улыбка кривая? – серые глаза внимательно заглядывают в лицо в них растерянность и беспокойное ожидание, предчувствие боли, боли которую принесет он.

Улыбка кривая? Еще бы не знать, контузия, паралич какого-то лицевого нерва, местный коновал так толком и не смог объяснить, путая русский мат с латынью и отчаянно воняя постоянным въевшимся в глотку сивушным перегаром. Не хотел сразу пугать, просто забылся, еще не привык.

– Знаю… Извини, – тяжелый вздох и взгляд под ноги, в землю, по сторонам, но не дай Бог не выше пояса.

Любимые глаза, без которых так скучал, которые так мечтал увидеть, темнеют, отдаляются, бледно-розовые без помады губы начинают мелко вздрагивать.

– Ты понимаешь, что однажды тебя могут убить?

– Знаю, мама писала, – он отчаянно ерничает, пытаясь хоть как-то спасти положение, видя как из уголка ее глаза скатывается чертя по щеке мокрый след первая прозрачная жемчужина.

Время лечит… Как же, держи карман шире! Просто боль перестает быть такой острой и уже не пронзает сердце кинжалом, а как бы кроется в глубине, дожидаясь лишь подходящего момента, чтобы вспыхнуть с новой силой. "Я люблю тебя, глупыш!" – так говорила она и легко, как дуновенье теплого майского ветерка касалась рукой его волос, а он замирал под этой короткой небрежной лаской и, забывая обо всем тянулся за ее рукой, пытаясь продлить эти мгновенья, растянуть их в вечность, но