Опасность предельного уровня - Сергей Самаров

– У вас язык другой, вы по-своему молитесь, у нас свой язык, мы по-своему молимся... Но все мы молимся Богу, и только Бог видит правду и неправду в человеке... А люди могут видеть только частицу, и то лишь малую... И не людям судить о том, каков Бог и как его называть...

– Ты кто такой, отец? – грустно улыбнулся Джабраил наивной философии старика.

– Меня зовут провидцем Сергием. – Старик улыбнулся, показывая остатки гнилых зубов.

– А почему провидцем? – невнимательно, словно от скуки оглядываясь по сторонам, спросил Джабраил.

– Потому что мне Бог дал возможность иногда видеть, что другим не дано...

– И что же ты видишь?

– Вот вижу, что на душе у тебя неспокойно... Тебе нельзя с косыми людьми связываться... Косых Бог пометил... А ты связался... И неудачу тебе это может дать... Поберегись...

Сразу перед глазами встала физиономия Юрки Шкурника, которому в глаза посмотреть невозможно, потому что не знаешь, в какой глаз ему смотреть.

– Косых всегда избегать след... – продолжил старик.

Джабраил вытащил из кармана тысячу рублей и сунул бумажку старику в руку.

Ладонь судорожно сжалась. Значит, это все же простой побирушка...

– Я помолюсь за тебя...

– Я мусульманин, отец...

Джабраил отвернулся и быстро пошел по Невскому. Без цели. Просто так, чтобы время убить. Но слова старика, вопреки желанию, запали в душу и беспокоили...

* * *

Чувствуя, что ноги начинают гудеть от бесцельного шатания по городу, Джабраил после обеда заглянул в случайно попавшийся ему магазин музыкальных инструментов. И сразу у двери услышал звуки. Кто-то играл на пианино. Не слишком хорошо. На уровне учащегося музыкальной школы. Но звуки потянули к себе с неумолимой силой, сопротивляться которой было невозможно. И ноги сами привели его в зал, где за электронным роялем сидела немолодая женщина и что-то без нот играла из Шумана. Джабраил остановился рядом, как и еще несколько человек. Женщина была одета по-уличному, из этого можно было сделать вывод, что она не относится к работникам магазина, но даже продавец, стоящий неподалеку, не попросил ее отойти от инструмента.

Высокая фигура Джабраила, видимо, привлекла внимание женщины. Она прекратила играть и встала. Но инструмент не закрыла. И тогда, сам не понимая, что происходит с ним, Джабраил сел на простой и неудобный офисный стул, попробовал пальцами одной руки клавиши, пробежал мельком по разным октавам, словно проверяя инструмент, на котором никогда в жизни не играл. Как ни странно, звуки вовсе не напоминали синтезатор. Скорее, это были звуки классического рояля. Конечно, не концертного, но вполне приличного. И тогда он почувствовал в ушах прилив музыки. И начал играть.

Джабраил так долго не прикасался пальцами к клавишам, что и не надеялся на быстрое возвращение былой гибкости и беглости. Да он никогда и не был пианистом. Он был композитором, а не исполнителем. Тем не менее звуки пошли, и казалось, что они идут из него, а не из инструмента. Боль, отчаяние, звуки боя, радости победы и горечи поражений, надежды оправдавшиеся и неоправдавшиеся, все вылилось в музыку... Он выплескивал из себя то, что накопилось за десять лет, выплескивал плавно, и в то же время выплескивал, а не выливал. Это было, как избавление от боли, как оправдание за неудачи, как надежда на возможность добраться до далекого, едва заметного на горизонте просвета...

А потом вдруг музыка в ушах прекратилась, и, показалось, кончились силы. Джабраил закрыл крышку инструмента и встал.

– Простите... Что это вы такое играли? – спросила женщина, что сидела за инструментом до него и освободила Джабраилу место.

Он, живущий еще там, в музыке, в том, что эту музыку породило, вскормило и воспитало, не сразу сообразил, что ответить.

– Не знаю... Так, что в голову приходило... Импровизировал... Что-то старое вспомнил, что-то новое с ходу получилось...

– Это ваша музыка? – удивленно спросила женщина.

– Моя. – Джабраил ответил совершенно обессиленно.

– А как это называется? – спросили со стороны.

Названия у всего этого пока не было.

– Реквием по амнистии, – тем не менее не задумываясь ответил Джабраил.

– Вы композитор! – Из глаз женщины плескался восторг, как недавно музыка из головы Джабраила. На слово «амнистия» она внимания не обратила и, слава Аллаху, вопросов задавать не стала.

– Был когда-то... Уже десять лет, как началась война, за инструмент не садился...

– Какая война? – не поняла женщина.

Джабраил спохватился и хорошо вышел из положения.

– В душе... – ответил горько и емко, отсекая всякие расспросы.

Вокруг них стояла толпа человек из десяти. И все они слушали музыку Джабраила. И у всех глаза горели, он видел это. Понравилось, значит. А в такие магазины не заходит случайная публика.

Девочка лет пятнадцати тут же шагнула вперед. В руках был диктофон.

– Я тут в шутку записывала, как мама играла. – Она прижалась плечом к женщине. – А потом и вас записала... Возьмите кассету... Правда, это только диктофон...

Джабраил взял кассету и улыбнулся:

– Спасибо...

И заторопился вон из магазина, потому что слишком опустошил себя этой игрой, этим выплеском энергии, так опустошил, что стал слабым и беззащитным... И еще эти люди, что так восприняли его и его музыку... Они тоже делали его слабым и беззащитным...

А ему сейчас никак нельзя быть слабым...

* * *

На вокзале, уже перед отходом поезда, Джабраил купил в киоске простенький диктофон с наушниками и батарейки к нему. В купе, устроившись на нижней полке, он вставил маленькие наушники в уши и включил музыку. Прослушал всю запись до конца один раз, потом второй и третий. Он и в четвертый раз прослушал бы ее, но сели батарейки. Видимо, в киоске подсунули какие-то старые или с просроченным сроком годности...

– Музыку любите? – спросил сосед по купе, сухощавый полковник.

– Я музыкант, – скромно, но сухо ответил Джабраил и отвернулся к стене, потому что военная форма его раздражала...

А в голове звучали слова, произнесенные в магазине: «Реквием по амнистии»... «Реквием по амнистии»... «Реквием по амнистии»...

Пусть не музыкальный, пусть другой реквием, но прозвучать должен будет громко... Именно для этого Джабраил в Москву и едет...