Слепой Орфей - Александр Мазин

Лучина погасла. Но ведуну свет – без надобности. На то он и ведун. Да…

После первого испытания Дедко его долго не мучил. А к зиме (хорошая была зима, сытная) одежку подарил меховую, в какой и мороз – не мороз. Ходил с Мальцом по лесу, глядеть его учил. Не по-людски, по-ведьмачьи. Научил немного. Потом весна пришла. А с весной народишко к колдуну потянулся. Всякий. И черный, и белый. Даже княжий муж однажды заявился. Здоровенный, усищи до груди, весь в блестящем железе. Только Дедко над ним посмеялся. Зачем, сказал, перед избой моей бронь натянул? Боишься?

Малец думал: вой осерчает да и зарубит Дедку. А княжий муж, наоборот, побледнел, пробормотал что-то невнятное. Малец не понял, а колдун понял, построжел и выставил ученика за дверь. Хотелось Мальцу подслушать, да не рискнул.

Ушли они. Ушли вдвоем, а вернулся Дедко один. Вернулся, упал на лавку и проспал три дня. Малец же эти три дня роскошествовал. Ничего не делал, только ел вкусно из Дедкиных запасов. Через три дня колдун проснулся и отходил Мальца березовыми прутьями. За лень, сказал.

До самой осени Мальцу хорошо жилось. Каждый день мясо ел. Хоть Дедко и не охотился. Верней, охотился, но по-своему, по-ведьмачьи. Выйдет на полянку, позовет, рта не раскрывая, глядь – косой скачет. Подбежит, присядет, Колдун его по головке погладит, в длинное ухо шепнет, а зайчишка – хлоп! – и помер. Или, бывает, выйдут утром из избенки – а на пороге парной кабаний окорок.

Малец думал поначалу – люди приносят, да пару раз углядел след медвежий. Подивился. Сам-то колдун мяса почти не ел, но ученика кормил хорошо.

Так и жили. Дедко учил. Малец учился. Не то чтобы в охотку, да приходилось. Ну и сердце грело: такой могучий, такой страшный человечище, колдун… А Мальцу – Дедко.

А потом пришла и прошла осень.

По первому снежку Дедко привел Мальца в охотницкую избу. Старую-престарую, но крепкую. Дух внутри стоял нежилой, сырой и холодный.

Дедко запалил жирную сальную свечу.

– Оглядись! – велел.

Малец послушно осмотрелся, стараясь, чтоб – по-ведьмачьи. Ничего не разглядел, но струхнул. И не зря. Дедко полез в ларь, выволок железную штуку на цепи. Бурую от ржавчины. Тяжелую, топор выковать хватит. А ежели с цепью – два топора. Грохнул на лавку. У штуки две дуги стальные. Как жабья пасть. С дыркой посредине. Дедко взял Мальца за мизинец левый, покрутил, прикинул что-то, кулак Мальцу сжал, а мизинец оттопырил. Затем поднатужился, растянул дуги.

– Клади перст!

Малец замотал головой:

– Откусит!

– В дырку клади, живо! – рявкнул, осерчав, Дедко. Страшный, страшный…

Перепуганный Малец тут же сунул в ложбину мизинец.

Дедко медленно опустил дуги. Палец зажало. Больно, но терпеть можно.

– Жди,– велел колдун.– Вытащить и не пробуй, уразумел?

Малец кивнул, и Дедко ушел.

Вернулся не вскорости. Малец маялся. Ущемленный палец разболелся, распух. Да и холодно. Дедко даже обуться не дал. «Первый снежок надоть босой ногой трогать». Сам-то в валенках!

Когда Дедко вернулся, Малец вмиг позабыл и о пальце, и о холоде. Дедко привел серого. Матерого, но тощего-тощего. Привел, посадил посередь избы. Волк сидел понурившись. Пахло от него скверно.

Дед еще порылся в норе, вытянул собачий ошейник с цепью, надел на серого. Конец цепи примотал просмоленной веревкой к высокой скобе в противоположной стене, схватил волчину за ухо, как зайцев брал, пошептал. Только серый не помер, а, наоборот, оживился, попятился от колдуна, поджав мокрый хвост. Шерсть на загривке – дыбом.

Подмигнув Мальцу, Дедко приладил под смоленой веревкой длинную лучину. Зажег щепкой. Волк скульнул. Дедко вынул из-за пазухи ножик с белой костяной ручкой, положил на стол:

– Тебе. Да поспеши. Как огонь до веревки дойдет – перегорит враз. А серый – голодный.

Малец непонимающе поглядел на колдуна.

Дедко усмехнулся, потрогал заскорузлым перстом ножик, потом распухший зажатый палец, показал на волчару.

– Он,– сказал,– сперва живот тебе вспорет, кишки жрать начнет, очень кишки любит…

Малец с ужасом поглядел на притихшего волка.

Дедко, словно сжалившись, потрепал мальчика по голове.

– Ведун даром ничё не берет,– сказал.– За все мукой платит. Хочешь стать ведуном?

Малец отчаянно замотал головой: не хочу!

– Тады он тя сожрет,– кивнул на серого, еще раз потрепал спутанные вихры и ушел.

Как только дверь затворилась, волк прыгнул.

Натянувшаяся цепь отбросила зверя назад. Этого оказалось довольно. Серый второй раз прыгать не стал. Умный. Уставясь на Мальца горящими глазами, волчара на брюхе пополз к мальчику. Не достал, опять цепь не пустила.

Малец закричал на серого, но тот не больно испугался. Ох беда! Лучина длинная, в две пяди, толстая. Кинуть бы в нее чем, огонь сбить… Нечем. Обувки нету. Ножиком? А ну как промахнешься? А если этого – ножиком?

Волчара оскалился, слюну пускал. Зубищи-то какие! Сожрет. Как есть сожрет! Малец поглядел на зажатый ноющий палец, слезы навернулись на глаза. А ножик-то совсем маленький. Хоть бы топор дал, проклятый! Малец покосился на зверя. С топором он бы, может, и железку разогнул, и этого… Покосился на волка – тот ждал. Заклясть бы его, как Дедко. Ведун!

Малец заругался, закричал на серого, да что толку!

Лучина горела.

Малец взял ножик, провел по пальцу. Кожа разошлась, и разрез тут же наполнился кровью. Вроде терпеть можно. Малец резанул сильнее – и вскрикнул. Нож чиркнул по кости. Больно! Кровь пошла, закапала на пол. Волчина потянулся вперед, заскулил совсем по-собачьи. Учуял…

Рана разошлась, но косточки не видать. Из-за крови. Малец поглядел на ножик, на красные капельки на лезвии, попробовал резнуть кость – не вытерпел. Очень больно! Слезы текли по щекам, но Малец не плакал. Смотрел, как ползет огонь по лучине. Левая рука онемела.

«Вся кровь вытечет, и я умру,– подумал малец.– Пусть тогда жрет!»

А если не умрет, только ослабеет? Малец вспомнил, что колдун сказал про волка, и задрожал от страха. Схватил нож, замахнулся и ударил изо всех сил, взвизгнул от боли – попал! Повезло. Мог бы и в руку воткнуть, и в другой палец. Но попал точно в тот. Нож воткнулся в кость, почти перерубил ее, застрял. Вслед за болью накатила слабость, тошнота. Колени согнулись, Малец навалился на стол, сползая на пол… Волк подался вперед, струной натянув цепь…