Тюремный романс - Вячеслав Денисов

– У меня есть еще одна бутылка в багажнике, – сообщил Вадим.

– Так принеси.

Неуверенной рукой наполнив пластиковый стакан, Пермяков медленно выпил жгучую жидкость.

С хрустом сжал стакан и отбросил в сторону.

– Я вымогал этот чертов дом. Делал это сознательно и давал себе отчет о последствиях. Кормухин был прав, но не смог этого доказать. – Оглядев друзей цепким взглядом, который бывает только у хорошо выпивших людей, добавил: – Нашу школу не переборешь, правда? Школа наша… Ничего он не смог доказать, ничего… Я сломал его. И вы помогли, спасибо… А насчет дома не сомневайтесь – вымогал, дело прошлое…

Струге и Пащенко, окаменев, сидели и смотрели на то, как их старинный друг виновато морщится.

– Дело прошлое…

– Этого не может быть, – едва слышно выдавил судья.

– Мо-о-ожет… – уверенно протянул Пермяков. – Еще как может. Я так и сказал – на дом согласен. Выпускаю Кускова, а вы мне – дом в Сочи. Знаешь, Антон, дом этот какой? Крутой дом, без вопросов. С мансардой, двести девяносто квадратов общей площади. Если его продать, то запросто можно «трешку» на Охотном ряду взять…

– Он пьян, – поняв, поставил диагноз Пащенко. – Везем его домой. Надоело этот бред слушать!..

– Это не бред!.. – внезапно став трезвым, повысил голос Пермяков. – Это истина. Рожин предложил мне дом, и я дал свое согласие! Все. Я не жду понимания.

И темнота опустилась. В этом кругу не было принято повторять шутки.

– А ведь дом теперь твой. Правда, Саня? – профессионально поразмыслив, констатировал судья. – Рожин, если я прав, успел на тебя свое право оформить?

– Успе-е-ел… – так же нехотя пропел Пермяков. – И я ухожу из прокуратуры. Только оправдываться не собираюсь. Не в чем.

– На самом деле? – удивился Пащенко.

– На самом, – подтвердил Александр.

– А то бы остался.

В историю по-прежнему верилось с трудом, но яд в словах Вадима уже чувствовался.

– Нет, Вадим, не получится. – Оторвав травинку, Пермяков сунул ее в зубы. – Меня не Кормухин, меня ситуация поломала… Я уже не смогу.

Поддержки, как и упрека, он не встретил. Он понимал, какими взглядами на него сейчас смотрят, и объяснил:

– Я шутя сделал то, за что раньше брал за ноздри других. И так же шутя побывал на их месте. Весь комплекс мероприятий от ареста до освобождения. Вот что меня поломало, ребята…

Наступила пора, когда нужно было либо уезжать, либо разжигать костер.

– Довезете до дома?

Шебанин сам развязал узел, который затянул. Отправив жену к матери в Сызрань, он вдруг почувствовал облегчение, которое приходит в тот момент, когда становишься свободным от обязательств перед близкими. Освобождение от семьи часто дается с трудом, но когда наступает, в первые дни приходит чувство освобождения от неких пут. Не нужно бояться за близкого человека, нужно беречь лишь себя. То есть – не отвечать ни за кого, в том числе и за себя. По всей видимости, это самое чувство и запрещало настоящим ворам иметь семью.

Локомотив к подобным не относился, он не признавал старых правил и, впервые оказавшись один, не ощутил никаких чувств, кроме безграничной свободы.

Оно и подвело.

Найдя в городе ресторан, в который ранее не ступала его нога, что казалось ему безопасным, он с удовольствие выпил водки. Выпил еще и еще. И опасность перестала казаться близкой, он вновь ощутил себя прежним Локомотивом, берущим от жизни все, что хочется. Достаточно лишь загадать желание и не ждать его исполнения. Все желания Яши исполнялись, словно в Уставе внутренней службы Российской армии – беспрекословно, точно и в срок.

Он хотел водки еще и еще, напряжение выходило из него медленно, чувство опасности улетучивалось гораздо быстрее, поэтому он даже не удивился, когда следующий разнос с графинчиком водки к его столу поднес Штука.

Виталька, размазывая свой пластилиновый взгляд по бывшему соратнику, составил графин с рюмками посреди стола и опустился на стул напротив. Сел и удивился реакции Шебанина:

– Ты бы хоть дернулся, что ли?

– А зачем мне дергаться? – возразил Яша. – На мне вины нет.

– Значит, есть, коль сразу с этого начал.

– Увы и ах. Нет вины. А что сразу с того начал, что виниться не стал, так мне известно, какие у тебя обиды. Только поверь мне, Штука, я не желал, чтобы так все вышло.

Кусков раздраженно осклабился и наполнил рюмки.

– Ты лжешь, Яша. И горько от того, что лжешь именно мне. Автомат в багажнике – это ладно. Делаем скидку, что два придурка с фамилиями Гонов и Зелинский проявили самодеятельность, как это принято у них на конкурсах ГУВД, и случайно подкинули его в машину, которая попалась им первой подходящей. Допустим, что из пятидесяти тысяч машин в Тернове самой подходящей им показалась моя. Ладно, забыли. А вот как понимать шутку со следаком из транспортной прокуратуры? Ты уж прости, Яша, мою тупость. Я поначалу подумал – Пермякова из седла вышибают, чтобы он меня не упрятал в СИЗО. Однако потом я стал догадываться, что все как раз наоборот. Следак документы готовил, которые суд однозначно воспринял бы как руководство к моему освобождению. А тут такая постыдная «подстава» с домом… Ай-я-яй.

– Виталик, твои догадки – это только догадки, и ничего больше.

– А я тоже сначала так решил. Думаю, зачем старому корефану меня, своего друга, в «крытку» определять? Где я ему дорогу перешел? Может, обиделся, что я шестого июня, в день его рождения, хук слева ему вмазал? Потом мозгами пораскинул – если от этого отталкиваться, так ты меня уже раз тридцать посадить должен. И столько же раз я тебя. Не, не то, решил я. И пошел искать правду. Нашел Бобыкина, нашел Зинкевича, с ментами твоими пообщался… И пришел к тому, от чего ты, наоборот, отталкивался. Подставил ты меня, Яша, подставил. Как хор Александрова, заказав песню «Ох, у дуба, ох, у ели».

– Чушь все это, конечно, но, глядя на твою уверенность, так и хочется спросить – что дальше-то? – Перевернув рюмку, Локомотив разом избавил ее от содержимого. – Дальше-то что? Ну, нашел ты меня, молодец! Только ведь, Виталя, я тебя сам эти месяцы искал. Сначала в тюрьму тебе гонцов засылал, потом на воле искал, а ты упорно не находился. Вместо того чтобы приехать и тему распедалить, ты какие-то прятки затеял!..

– Ты не ори на меня, – предупредил Штука. – За эти шестьдесят дней ты столько пакостей мне наделал, а теперь… А теперь возмущаешься, что я сам к тебе не шел?! Ты же всех убрал, кто мог подтвердить мою невиновность! Гонов, Зелинский, Рожин! Теперь еще и мусора из УБОП прихватил?! Ты спятил, Шебанин, мать твою!..

Ситуация накалялась, только теперь это происходило не по причине излишне употребленного спиртного. Рекламации Кускова были справедливы, и чем очевидней они были, тем сильнее нервничал Локомотив. Признаться самому себе, что он сподличал, он не хотел, теперь за него это безапелляционно доказывал старый друг.