Палач в белом - Михаил Серегин

Архив находился в подвале, в лабиринте бетонных коридоров, между складом технического оборудования и убежищем, предназначенным на случай мировой войны. Жизнь сотрудников архива протекала без солнечного света, в пыли и тесноте, отчего у них выработался характер желчный и неуступчивый. Надземных обитателей они откровенно не любили.

Я спустился по серой каменной лестнице и открыл тяжелую скрипучую дверь. На меня пахнуло запахом карбида и жженых электродов. Несколько сумрачных сварщиков вяло переругивались возле обрезанных стояков. На меня они посмотрели без всякого интереса.

Я пошел по коридору мимо ряда запертых дверей с двузначными номерами. Что находилось за этими дверями, было известно, наверное, только заместителю по хозяйственной части. В конце концов на повороте появились стрелки с надписями «Виварий», «Техоборудование», «Архив». В направлении, указанном последней стрелкой, я и двинулся.

В подвале было сухо и достаточно светло – путь освещала цепочка электрических ламп, заключенных в стеклянные толстостенные плафоны. Мои шаги разносились под гулкими каменными сводами.

Я прошел до следующего поворота и, согласно указанию стрелки, свернул налево. Здесь уже совсем не было слышно голосов переругивающихся работников. Я шел один среди глухих стен, и впечатление было такое, что, кроме меня, в этом лабиринте нет ни одной живой души.

Когда я добрался до середины коридора, внезапно погас свет. Меня это неприятно удивило. Человек я некурящий и не имею привычки носить с собой ни спичек, ни зажигалки. В случае чего, мне пришлось бы пробираться на ощупь.

Однако свет погас не везде – впереди, где меня ждал новый поворот, лампы горели. Правда, полной уверенности, что они будут гореть и дальше, не было, и я оглянулся, словно надеялся увидеть виновника этого безобразия. Позади меня была кромешная темнота.

Все-таки был прямой резон добраться до архива – возможно, к моему возвращению свет уже включат. Я снова пошел вперед.

Но не успел пройти и двух-трех шагов, как за спиной в глубине коридора трижды раздался странный звук, будто кто-то запустил в стену маленьким резиновым мячиком – буц! буц! буц! Одновременно что-то противно взвизгнуло у меня над ухом, обдав лицо коротким горячим дыханием.

В первую секунду я ничего не понял и остановился, обернувшись на звук. Едва я это сделал, как мячик запрыгал снова, лихорадочно ударяясь о темноту. Внезапно до меня дошло, что означает этот звук, и я, не раздумывая, бросился на каменный пол. Стрелок успел сменить угол прицела, и одна пуля, врезавшись чуть ли не перед моим носом в пол, срикошетила от него с жалобным тоном и ушла куда-то вбок.

Затем наступила пауза. До меня дошло, что я не слышал до сих пор звука выброшенных гильз. Стреляли, похоже, из револьвера. Теперь обойма закончилась, и у стрелявших возникнут серьезные проблемы с перезарядкой. Сообразив это, я поспешно вскочил и бросился в темноту. Однако нападавший и не думал ничего перезаряжать. Удовлетворившись достигнутым, он попросту исчез. Сгоряча пробежав по темному коридору в надежде поймать этого мерзавца, я быстро опомнился и поспешил вернуться ко входу в подвал. В кромешном мраке у меня не было никаких шансов – гораздо больше была вероятность схлопотать пулю.

Я и так ждал ее – каждую секунду, пока пробирался вдоль холодной стены на освещенное место. Но ничего не произошло. Видимо, стрелок решил не искушать судьбу. Я вновь оказался в коридоре, где возились с трубами рабочие. От мысли, что кто-то из них только что гонялся за мной с револьвером, я был далек и лишь поинтересовался у них, не выходил ли кто сейчас из подвала.

Один из рабочих – высокий парень с жесткими татарскими скулами и неприятной ухмылкой на тонких губах – ответил врастяжку:

– Как же, проходили тут... Ельцин с Чубайсом проходили...

Видимо, он был в компании записным остряком. Сварщики сдержанно посмеялись и больше не обращали на меня внимания. Поняв, что толку от них не добьешься, я поспешил в отделение и из ординаторской позвонил в архив.

– Это Ладыгин из терапии, – представился я. – По какому делу вы просили меня зайти в архив?

На другом конце провода помолчали, а потом надменно спросили:

– Кто говорит?

– Ладыгин! – нетерпеливо повторил я. – Мне передали, что меня просили зайти в архив!

– Кто передал? – сурово осведомились архивные крысы. – Зачем зайти?

– Это я у вас хочу спросить – зачем?! – в раздражении заорал я.

– Ничего не знаю! – отрезали на другом конце провода. – Спрашивайте у того, кто вам передал!

Я бросил трубку и побежал разыскивать медсестру, которая устроила мне этот маленький сюрприз. Она готовила в процедурной систему. Когда я влетел туда, взбудораженный, в испачканном костюме, она с изумлением покосилась на меня и негромко сказала:

– Владимир Сергеевич! Без халата! Игорь Станиславович увидит – будет скандал...

– Подожди! – отмахнулся я. – Ну-ка подумай хорошенько, кто просил зайти меня в архив? Ты не узнала, чей это голос? Ты не слышала его раньше?

Медсестра посмотрела на меня с еще большим удивлением и пожала плечами.

– Понятия не имею, кто это был, – ответила она виновато. – Какой-то мужчина... А что случилось, Владимир Сергеевич?

В ответ я только поморщился и выскочил в коридор, где почти сразу столкнулся с Макаровым, который в компании молодого ординатора куда-то решительно шагал, сунув руки в карманы белоснежного халата и сурово сдвинув брови. Ординатор что-то доказывал ему на ходу, просительно заглядывая Макарову в глаза. Я надеялся, что на меня не обратят внимания, и собирался уже прошмыгнуть мимо, но Макаров резко остановился и придержал меня за плечо.

– Ты чего мечешься? – участливо спросил он. – Почему до сих пор не ушел? Что-то забыл?

– Д-да... Проездной на метро... – соврал я, чтобы побыстрее отделаться.

– Ты его в процедурной забыл? – поднял брови Макаров.

– Нет, просто я напомнил Тане, чтобы она ввела больному Гаврилову двойную дозу никотинки... – продолжал фантазировать я.

Макаров покачал головой и, кажется, мне не поверил. Тем не менее он оставил меня в покое и вновь сосредоточился на признаниях молодого ординатора. Мне же совершенно не хотелось посвящать кого бы то ни было в подробности моих неприятностей, а Макарова после случая в «Камелии» – особенно.

Кое-как почистив в ординаторской костюм и вымыв руки, я отправился по своим делам. Когда я шагал по дорожке к пропускному пункту, в голову мне пришла мысль, что довериться я не могу ни одному человеку в клинике. Вся система больничных отношений была построена на страхе потерять место, на соображениях карьерного роста, на правиле не выносить сор из избы. В принципе это не мешало основному делу и в условиях обыденной трудовой жизни ничем не проявлялось. Но в экстремальных обстоятельствах разобщенность между сотрудниками становилась очевидной.