Ученье свет - Дмитрий Ромов

Я зашёл в избушку, в небольшую бытовку. Здесь было в принципе опрятно. Стояли достаточно современный офисный стол, стулья. У стеночки за шкафом расположился больничный, обтянутый дерматином диван. На стене висел календарь с передвигающимся красным окошком. Пахло растворимым кофе и дачей…

За столом сидел парняга лет тридцати пяти, в куртке и джинсах, с короткой стрижкой. Своим видом он демонстрировал, что кладбище по сути есть портал в прошлое. В данном конкретном случае это ощущалось не только из-за того, что вокруг находились могилы.

Здесь время остановилось ещё и потому, что внешний вид этого парня ничем не отличался от вида такого же парня, который наверняка сидел здесь и тридцать лет назад.

— Здрасьте, — сказал я.

Он записывал что-то в большой ежедневник. На меня даже не глянул. Я подождал немного. Он дописал, бросил ручку, повернулся на стуле и молча кивнул.

— В пятницу у нас тут похороны будут, — сказал я. — Гафарова Роза Каримовна.

— В эту пятницу, — кивнул он и полистал свой гроссбух, обтянутый искусственной кожей.

Снаружи раздались голоса, затопали ноги, будто обивая грязь. Дверь открылась, и в контору зашёл работяга в измазанном комбезе и в спортивной шапочке.

— Саня, — бросил он смотрителю, но тот не обратил на него внимания.

— Да, будут, — ответил он мне.

— Сегодня могилу должны готовить.

— Точно, — сказал он и кивнул на работягу. — Вон копщик. А в чём вопрос?

— Проверить хочу.

— Чё проверять-то? — удивился копщик. — Яма как яма. У меня этих ям за день знаешь сколько…

— Так вырыли уже? — нахмурился я.

— Нет, сейчас как раз собираюсь, — сказал он. — Спросить хотел, где это?

— Степаныч, там надо плиту ещё проверить, — кивнул Саня, — сняли или нет.

— А, это та, что Андрюха мне показывал? Выложена плиткой, да? — уточнил работяга.

— Да, — подтвердил Саня. — Она самая. Иди, короче, посмотри. Если плиту не сняли, придёшь, скажешь. Я им позвоню.

— А если плиту не сняли? — нахмурился я. — У нас утром завтра…

— Там плитка отваливается, кстати, — вклинился Степаныч.

— Завтра утром тогда выкопаем, — пожал смотритель плечами. — Успеем.

— Так что, не ходить, что ли? — спросил Степаныч.

— Степаныч, блин, — прикрикнул смотритель. — Чё ты меня бесишь? Иди, я сказал. Если плита сдвинута, копай. Если не сдвинули, скажешь мне. Будешь утром копать. Чё не ясно?

— Да понял, понял, — махнул рукой копщик.

— Степаныч, — кивнул я, — а можешь подстелить что-нибудь, тряпку там, нетканку какую-то, чтоб всё не измазать?

— Возьми там, под навесом, — скомандовал смотритель.

Мы вышли.

— Один что ли, копать будешь? — спросил я.

— А чё, вдесятером надо? — усмехнулся он.

— И сколько в среднем тратишь на могилу?

— Сорок минут.

— Ничё ты, матёрый. А быстрее можешь?

— Не пробовал. А чё спешишь? Не успеешь, думаешь?

— Да нет, не думаю, — кивнул я. — В гости к Богу не бывает опозданий. Хочу посмотреть, как ты рыть будешь.

— С хера ли? Мне инспекторов не надо.

Я достал две тысячи и сунул ему в мозолистую и чёрную, как на картинах соцреализма, руку.

— Покажи как проехать на машине.

— Ладно, я пойду по дороге, езжай за мной, — кивнул он и сунул денежку в карман.

Он зашагал по узкой, засыпанной облетевшими листьями дорожке, а мы с Кукушей медленно двинулись за ним.

— Капец, конечно, как всё клёном заросло, — покачал головой дядя Слава, глядя по сторонам. — А вон, видал? Памятник. Видишь, на углу? Курганов, тот самый, который при советах директором торга был.

Надо же, кругом знакомства… Вели мы его в своё время. Да только отбрыкался он от нас. Кручёный зараза. Круговую поруку устроил. Дерзкий, отчаянный, хотя ему уже за шестьдесят тогда было.

— Такие дела воротил, — покачал головой Кукуше. — Кто бы знал. Ещё тогда ему прочили скорую смерть, а он до девяносто семи дотянул. В прошлом году только схоронили.

— Здесь машину бросайте, — крикнул Степаныч и махнул, чтобы мы прижались к могилке на краю.

Мы вышли и пошли по сырой траве, по опавшим листьям, между старых провалившихся могил и покосившихся памятников заброшенного царства мёртвых.

— Вот она, — кивнул копщик и показал на гробницу, стоявшую чуть особняком.

Роза всё подготовила основательно и качественно. Могила выглядела как постамент, залитый бетоном и обложенный плиткой под гранит, высотой сантиметров сорок. Это была последняя цитадель Эдика Калякина, а теперь вот и её. Бетонная крепость, которую не возьмут дикая, ломающая асфальт трава и молодые побеги клёнов. Не возьмёт эту цитадель ни стужа и ни зной, и даже постоянное гуляние проседающей и вспучивающейся земли долгие годы не сможет сломить силу армированного железной арматурой бетона.

Плита была сдвинута. Плитой они называли тонкий кусок гранита, примерно три сантиметра, который прикрывал дыру в постаменте. Дыру, в которой скоро выроют могилу для Розы.

Кукуша сел на лавочку, а я подошёл к Эдику. Ну, здравствуй, дружбан. На портрете он был молодым и не похожим на себя, как и многие другие кладбищенские портреты.

Не жалею, не зову, не плачу. Всё пройдёт, как с белых яблонь дым… Любил он Есенина, декламировал часто. Часто и с чувством, девчонки с ума сходили…

Степаныч расстелил грязное полотно и принялся копать. Я подошёл поближе и начал пристально и внимательно наблюдать. Земля. Корни.

— Черепушку-то не боишься увидать? — хмыкнул копатель. — Могила-то не новая.

— Так говорят, бояться живых надо, а не мёртвых.

— Верно говорят, — кивнул он.

Он копал споро, как машина, не останавливаясь. Лопату сжимал голыми руками, и она казалась продолжением жилистого тела. Крепкий Степаныч вонзал штык в сырую землю и откидывал на грязную ткань. Раз-два. Раз-два. Раз-два.

Вдруг лопата звонко стукнулась обо что-то. Сердце обожгло, и я подался вперёд.

— Что там?

— Не кости, не боись. Кости так не звякают

— Покажи.

— Ну, смотри, если надо…

Это оказался камень. Потом попались ещё