Серебряный шрам - Андрей Дышев

Когда я открыл глаза, то увидел, что по белому потолку разгуливает жирная муха. Сначала она довольно резво бежала к шнуру, на котором висел светильник, потом развернулась и пошла в обратную сторону, но скоро остановилась, раздумывая, стоит ли продолжать путь в этом направлении. Вот ведь какая тварь, подумал я, вся ее жизнь – набор бессмысленных движений. Очень похожа на мою…

Я повернул голову и увидел Бориса. Он сидел в кресле за журнальным столиком ко мне боком и энергично жевал. Рядом – вскрытая консервная банка, полбулки белого хлеба, стакан и бутыль с пестрой этикеткой.

Кажется, мы находились в гостиничном номере «Таджикистана», где так драматично начиналась история с прогулкой в Афган. Балконная дверь была настежь открыта, теплый воздух струился по комнате, колыхалась штора. В Душанбе – бархатный сезон.

Я пошевелил руками и ногами, проверяя свои возможности. Скрипнула кровать. Борис вздрогнул и повернулся ко мне.

– Живой? – спросил он, судорожно проглатывая кусок хлеба. – Ну ты горазд спать! Знаешь, сколько прошло с того времени, как ты изображал прицеп к «Фольксвагену»? Двое суток и… – он посмотрел на часы, – …и четыре часа.

– Где Валери? – спросил я.

Борис, казалось, не услышал вопроса. Он встал с кресла, плеснул в стакан немного из бутыли и поднес стакан мне.

– Прими.

– Что это?

– Микстура. А точнее, коньяк местного производства.

– Разве в Таджикистане производят коньяк?

– Ты представляешь! – пожал плечами Борис. – И я думал, что не производят. А вот ведь как оказывается.

Я проглотил пойло, но не почувствовал ни вкуса, ни запаха.

– Так бывает, – сказал Борис. – Тебя по балде слишком много били.

Я откинул одеяло и посмотрел на свое тело. Все, как и прежде, только обе ноги, начиная с колен и выше, замотаны бинтом.

– Тебя малость пронаждачило, – сказал высококвалифицированный врач. – К счастью, до детородного органа не дошло.

– Борис, почему ты не хочешь мне сказать, что с Валери?

Он вздохнул:

– Потому что я не хочу, чтобы ты излишне волновался.

– Вот после этих слов я от волнения точно сойду с ума.

– Да ты, в общем-то, и так уже давно сошел. Разве нормальный человек по своей воле вляпается в такую историю?

– Борис!

– Ну жива она, здорова. Огромный привет тебе передавала.

– Где она?

– Далеко, дружище. К счастью, далеко.

– В Перу?

– Да. Она вместе с Глебом вылетела в Москву вчера утром. А оттуда они полетят в Лиму.

Я застонал и вжался лицом в подушку.

– Ну вот, – проворчал Борис. – Я же говорил, что ты будешь волноваться.

– Да пошел ты!.. – огрызнулся я.

– Хочешь еще вмазать?

– Хочу!

Борис налил мне полный стакан. Я пил его, и слезы лились по моим щекам.

Потом он протянул мне лист бумаги, сложенный вчетверо.

– Что это?

– Письмо от нее.

Я развернул лист и сразу узнал эти неровные, почти печатные буквы. Валери уже как-то писала мне письмо. Тогда, в бархатный сезон на море, когда я вместе с корейцем причалил к опустевшей яхте. Помню его почти наизусть: «Дорогой капитан! Нам было очень неприятно узнать, что вы сегодня утром совершили преступление – ограбили инкассатора из казино "Магнолия"…» Господи, неужели это писала она?

«Дорогой, милый Кирилл! Вот и пришла та минута, которой я так боялась, – мы с тобой расстаемся. Мне плохо. Ты без сознания, и я могла лишь поцеловать твои холодные губы. В последний раз. Слезы льются рекой. Мы как звери – есть чувства, но только они; нет слов, нет будущего, нет клятв. Прости меня, прости меня, прости меня! У меня уже нет права на то, чтобы ты верил хотя бы одному моему слову. Я очень много раз обманывала тебя и заслужила твое недоверие и презрение. Потому не буду рассказывать тебе свою историю – она совершенно неправдоподобна и из моих уст будет выглядеть как неумелая выдумка. Борис – замечательный друг, и я по-доброму завидую тебе, что у тебя есть он. А у меня был ты, но судьба отобрала. Я люблю тебя, я схожу с ума при одной мысли, что мы больше никогда не увидимся. Наверное, это наказание господне за все мои грехи. Прощай, мой любимый, единственный, мой благородный капитан!

Твоя Валери».

Я трижды перечитал письмо.

– Она была здесь?

– Была, – ответил Борис.

– Как она выглядела?

– Хорошо.

– Плакала?

– Ну, если ты серьезно относишься к женским слезам, то да.

– А где сидела?

– На этом кресле.

– И ты не мог привести меня в чувство? Ты, черт тебя подери, многоопытный медик, не мог привести меня в чувство? Сунуть под нос нашатырь? Или еще какую-нибудь гадость? Тебе трудно было это сделать?

– Не шторми. Закрой рот, а то кишки простудишь.

– Тебе только утопленников в чувство приводить.

Мир вдруг изменился. В нем не стало одной очень существенной детали. Он утратил центральную связку, и вся его гармония и целостность рушилась, сыпалась слой за слоем, как карточный домик. В этом мире уже не было места для моих чувств, и они барахтались в пустоте, отторгаясь от всего, что их окружало, и не могли найти опору. Душа ныла. Больно, как было больно мне!

– Вот и все, – произнес я, глядя в потолок, на упитанную муху, которая все еще пребывала в глубоких раздумьях по поводу своего дальнейшего продвижения.

– Боюсь, что еще не все, – по-своему понял мои слова Борис. – Тебе очень опасно здесь находиться, а борт в Москву только завтра. Твой сослуживец Локтев, командир полка из Куляба, помог записаться.

– Мария Васильевна, дежурная по этажу, жива?

– Да, она была в милиции и давала показания.

– Тогда в чем опасность?

Борис ответил не сразу.

– Видишь ли, Локтев мне кое-что рассказал… Но об этом потом. А самое неприятное – картавый пропал. Пока его не нашли.

– Это невозможно, – усмехнулся я. – Это бред. Мистика! Ты, как медик, должен понимать, что человек, которому выдавили глаз и загнали палец в мозг, жить не может.

– Ты говоришь страшные вещи, – не сводя с меня глаз, ответил Борис. – Если это так, как ты говоришь, то мы имеем дело с сатаной.

Я раньше не замечал, что Борис настолько суеверен.

– Кто бы он ни был, – ответил я, – ему на этом свете жизни не будет. Либо он, либо я.

– Он будет искать тебя.