Если женщина просит - Михаил Серегин

– Так ты что, священник? – произнесла Аня, и на ее лице появилась бледная улыбка. – А мобильник, это что – прямая связь с господом?

– А то! – торжествующе ухмыльнулся тот. – В храме я зовусь отец Никифор, а в миру м-м-м… в общем, так я Леня Никифоров. По паспорту. Хотя бьют-то не по паспорту, а ниже пейджера. Баба с возу – потехе час… не, не туда я что-то. Про что я говорил, а… Катенька?

– Про Фокина какого-то, – отозвалась Аня.

– Ну конечно! – обрадовался отец Никифор. – Про него, родимого. Так вот, как-то раз мы с ним, это самое, пришли сюда. Ну, выпили немного. А потом, значит, халдеям местным почему-то не понравилось, что Афоня выворотил с корнем этот… шест, вокруг которого девчонки крутятся. Ба-а-гатырской силы был мужик! А этим вашим не понравилось. Ну, нас отсюда попросили, мы, естессно… ик!.. ни в какую. – Чудо-священничек закатил глаза к потолку, вероятно, призывая господа и всех ангелов его, что так оно и было и что нельзя препятствовать святым отцам на мирской их стезе. – А п-потом вызвали этих… архангелов из вне… вневедомственной охраны. Ну и повязали, м-муссса-а-ара: дескать, дорогие служители культа, п-переусердствовали вы в плане культурного отдыха.

Аня, которой в этот вечер было определенно не до легкомысленных рассказов про пьяные выходки святых отцов, улыбнулась: от этого человека, несмотря на то что он был определенно пьян, веяло чем-то легким, светлым. Своим бормотанием, которое было смешно пересыпано иканием, он словно снимал чудовищное напряжение, скручивающее ее в клубок издерганных нервов. Да, бывают такие… вот такие люди.

Хотя в эту минуту Аня была куда как далека от того, чтобы предположить: среди мужчин попадаются и хорошие люди.

По крайней мере – лучше Дамира.

А отец Никифор продолжал болтать, подливая ей… ну да, конечно, это текила:

– А п-потом нас передали деятелям ППС, то бишь патрульно-постовой службы. Меня просто так посадили в этот… «уазик», а на Афоню… на Афоню наручники надели. Так и записано в про-то-коле: в-в-в… ввиду особо значительных размеров задержанного надеть на него н-наручники.

– И что? – спросила Аня, чокаясь с ним.

– Как – что? – передернул круглыми плечами служитель церкви. – И повезли в в-вытрезвитель. А потом Афоня немножко протрезвел, очухался, разорвал эту цепочку к черрртовой матери, прости меня, господи, грешного… а п-потом выломал дверь машины и перевернул этот «уазик» набок вместе с ментами. Меня выволок… ик!.. и свалили мы. «И исшед вввон, плакося горько». А доблестные блюстители порядка сидели и не пикнули, пока мы с Афоней все столбы не обстукали в ближайшем квартале. И з-за угол не завернули. Там как раз кабак был… в розлив в котором, значит, продают…

Он выпил еще, а потом добавил:

– Мне тогда еще нос разбили. Но ничего, даже спасибо, что немного кровь спустили. У меня же это… полно… полно-кровие. Пиявки ставлю. Дьячок их в исповедальне держит и мне ставит. Такая меррррзость… дьячок в смысле… а куда деваться?

Он так произнес это «а куда деваться?», что Аня засмеялась почти против воли: все ее существо кричало о том, что нельзя, нельзя ей смеяться, пока она не распутает петлю, затягивающуюся на ее горле, но… ей просто стало невыносимо смешно.

– Вот что, – Леня покрутился, словно видел главный зал «Аттилы» в первый раз. – Это самое, не нравится тут мне. У нас в ризницкой и то лучше жабать. Душевнее. Там икона Николая Угодника так смотрит… отечески… что никакой закуски не надо. А тут этот христопродавец на входе… Леонид. Какой он Леонид?! – Толстяк подскочил на стуле, как будто ему в задницу впилась особо жирная и жадная пиявка из числа тех, что ставил ему в исповедальне мерзкий дьячок. – Афоня бы ему пробил в контрабас… с полным отпущением грехов и… патологоанатомическим освидетельствованием…. уф-ф-ф! – Леня отдышался после чудовищного словосочетания «патологоанатомическое освидетельствование», произнесенного на глубоком судорожном вдохе, и, глубокомысленно закрыв левый глаз, сказал решительно:

– Нравишься ты мне, Оля… Коля… Аня. Поедем отсюда, душно тут. А?

– Куда? Зачем? – протянула Аня. – Разве тебе тут плохо?

– Да, – словно высказывая что-то давно решенное, брякнул отец Никифор. – Я уже хотел уйти, да вот не пускают. Не нравится… не нравится мне. Ты здесь работаешь? А хочешь, я тебя… отпрошу?

– Мы же не в детском саду, чтобы отпрашивать, – возразила Аня, а потом, решив перейти на бархатный призывный тон опытной куртизанки, наклонилась к уху толстячка и медленно проговорила:

– Разве я тебе не нравлюсь, Ленечка?

Эффект был неожиданным: странный мужичонка отскочил от нее, как если бы увидел в углу своей ризницкой клубящегося зелененького чертика с возмутительным плакатом «Долой антиалкогольную кампанию!» Потом посмотрел на Аню сначала левым, потом правым глазом и сказал с максимальной серьезностью:

– Тебе не идет так говорить. Как будто тебя кто-то принуждает так говорить.

«Еще бы не принуждали!» – подумала Аня. Но вслух сказала:

– Значит, не идет?

Но тот уже забыл, что отгружал несколько мгновений назад.

– Идет! – провозгласил он. – Едем в «Белую гору»! Идет!

– Какую «Белую гору»? – недоуменно спросила Аня. – Ты о чем, Леня?

– А разве мы не договорились свалить отсюда и ехать в «Белую гору»? Нет? Ну и память у тебя, Светка!

…Кто бы, о господи, говорил!

– Одну минуту, – сказала Аня. – Подожди, Леня, сейчас я приду. Приду.

Тот кивнул и, захватив здоровенной пятерней наполовину опустошенную бутыль текилы, поднес ее ко рту.

* * *

– Ты что от него отошла? – резко спросил Дамир. – Я за вами внимательно наблюдаю. Ты правильно села: этот столик виден как раз посередине монитора.

– Он предлагает мне уйти отсюда, – тихо сказала Аня. – Ему тут не нравится. Говорит, душно.

– Уйти? Куда?

– В «Белую гору» какую-то. Не знаю, что это и за место такое.

Дамир резко повернулся на каблуках, так резко, что под ними взвизгнул пол.

– Куда?

– В «Белую гору». А что?

– В «Белую гору»? Очень хорошо. Он так и сказал – в «Белую гору»?

Аня кивнула.

На смуглом лице Дамира проступил румянец, узкие ноздри хищно раздулись, и он стал похож на гончую, которая взяла долгожданный след.

– Очень интересно, – выговорил он сквозь зубы. – Очень интересно. Как будто разыгрывают пьеску, а не путают… а не путают след. Очень интересно.

– Ты что, Дамирчик? – спросила Аня.

– Ничего! А ты что… ты что, не знаешь, кому принадлежит эта «Белая гора»?

– Н-нет. Кому?

– А у тебя никаких ассоциаций название не вызывает, нет? «Белая гора»? Гора… белая? Снежная… ледяная?