Если женщина просит - Михаил Серегин

Аня шевельнула губами и вскинула ресницы: Дамир теребил сильными пальцами аккуратно выбритый подбородок и выжидающе смотрел на нее.

– Кому? Вайсбергу? Который сегодня…

– Да, который сегодня поставил нам ультиматум! – прервал ее Дамир. – Хитрожопый! Меня так и тянет высказать, что это вполне мог обставить он сам, чтобы…

Впрочем, это резкое «чтобы» стало последним словом в фразе: Дамир оборвал сам себя и подозрительно посмотрел на Аню, а потом сказал:

– Поезжай.

– В «Белую гору»?

– В «Белую гору», естественно, куда же еще… в монастырь?.. – брякнул Дамир.

– …или замуж за дурака, – машинально договорила классическую цитату Аня: «Иди в монастырь или замуж за дурака!»

Дамир подозрительно посмотрел на нее:

– Что?

– Я говорю, что все поняла, – поспешно ответила Аня, оправляя на бедрах платье. – Только ты распорядись, чтобы Леонид и Коля нас выпустили.

– Само собой. Деньги за тебя он пусть уплатит Леониду. Ясно? Только ты не сразу его срывай. Пусть еще посидит полчасика. Поняла? И вот еще что – обо всем информируй меня немедленно. Если что…

Аня кивнула и отошла, а Дамир, проводив ее пристальным взглядом, пробормотал:

– Ах, Анька, Анька… подставили тебя так, что придется тебя, наверно, это самое… пожертвовать, как… ладью. Жалко, конечно, но что делать?

* * *

Они вышли из «Аттилы», когда было уже около двух ночи. Выходя, Аня оглянулась: «Аттила» навис над ней, словно непомерно разросшаяся, залитая неоном и облепленная горящими провалами арочных окон фигура того свирепого гунна, по имени которого был назван ночной клуб. Леня Никифоров, не переставая трещать и именовать всех обитателей клуба «христопродавцами», «богохульниками» и почему-то «отрыжкой дьячка Повсикакия», поймал такси и сунул туда непрестанно вертящуюся голову:

– Добрось до «Белой горы», сын мой!

– Московский педераст тебе сын, – нелюбезно ответствовал таксист, а потом открыл заднюю дверь и сказал:

– Садись. Полтинничек с тебя будет.

– Полтинничек? И, может, еще бля… бля-агословение в Судный день? – присовокупил Леонид, споткнувшись все на том же злополучном слоге «бла», на котором он буксовал еще в «Аттиле». – Заскакивай, Анька.

Наконец-то запомнил, как ее зовут.

Машина тронулась и, развернувшись, поехала в сторону Волги.

– А п-почему московский педераст? – важно осведомился у водилы отец Никифор.

– Что?

– А почему ты сказал, что м-московский… ик!.. педераст мне сын?

Тот повернул к горе-священнослужителю невозмутимое лицо типичного шоферюги и произнес:

– Потому что в «Белую гору», в которую ты собрался, приехал московский пидорский балет. У меня девка туда сегодня пошла… смотреть, как мужики там жопами и прочими органами трясут.

– Как – трясут? – не понял Леня.

– Да так – скидывают всю одежду и перед носом всяких пидоров и оголтелых дур, которые пришли на них пялиться, трясут. Московское стрип-шоу, говорю тебе.

– А-а-а, – протянул Леня. – Наверно, богоугодное зрелище. Ни разу не видел. А, ну да. Слыхал. У нас певчий один, этакий сюмпумпусик, от которого голубизной за километр несет, говорил что-то такое.

Аня сидела молча. Она в очередной раз выключилась из трескотни Лени. Что-то угрюмое, зловещее, чего раньше она никогда не улавливала, почудилось ей в последних словах Дамира и во всем его поведении, когда он отправлял ее в «Белую гору».

И еще – как он, Дамир, смотрел на нее.

Мертвыми глазами.

Словно ее, Ани, уже нет. Или скоро не будет.

И почему он приказал ей согласиться ехать с этим Леней в «Белую гору»? Почему он так вскинулся, узнав, что Леня приглашал ее именно туда? В заведение Вайсберга?

Или… или Дамир думает, что убийство Кислова было подготовлено и осуществлено людьми самого Вайсберга, а этот Леня – этот Леня и есть тот самый человек, который сделал свое дело и теперь линяет на территорию своего заказчика, Вайсберга… да нет, не может такого быть!

– Ты что такая мрачная, Анька? – не замедлил влезть пресвятой отец. – Как говорил мой друг и коллега Афоня Фокин…

«Господи, неужели даже этот безобидный шарик, этот Леня Никифоров, который, как нарочно, работает в церкви… неужели даже он может быть причастен ко всей этой нечистой игре, которая, я чувствую, затевается вокруг меня, чтобы сомкнуться, как петля на горле, уничтожить, задушить? – думала она, косясь на вещающего об удивительных приключениях саратовских пресвятых отцов. – Да нет… кому я нужна. Если меня и уничтожат, то так, как уничтожают марионетку: просто обрежут нити, которые связывают меня с руками хозяина, и все».

– …а я и говорю: стучите, и отворят вам… ищите, и найдете. Как говорил один мой знакомый синемор, которому не хватало на в-водку, а хватало только на тройной одеколон, но его он не мог найти. Поелику воспрошахом… и я сказал родственникам почившего с миром: в общем так, дорогие россияне: я проеду с усопшим, мир его праху, в лифте, раз он по лестничной клетке в гробу не проходит, а в-вы… это самое… приплюсуете к моему смиренному гонорару скромную мзду…

«Он странный, – думала Анна, не вслушиваясь в эту трескотню. – Дамир его заподозрил. Иначе… иначе он не отпустил бы меня с ним. Дамир… Дамир уже думает, что это Вайсберг подстроил смерть своего зятя, чтобы иметь повод наехать на Дамира. Пусть Дамир не думает, что я такая глупая, чтобы не угадать его подозрений».

– …а прихожанка и говорит: не введи во искушение и избавь мя от лукавого. И вытаскивает из-за себя плюгавого мужичонку… мужа… и грит: вот и лукавый.

«Страшно. Уже прошло четыре часа из отведенных Ледяным. Осталось сорок четыре. Сорок четыре часа. А потом – потом конец…»