Тайна старого городища - Константин Мстиславович Гурьев

Воронов замер у двери. Все происходящее ему не нравилось, и он обратился в слух.

Ирма, видимо, вернувшись к столу, села и заговорила так, чтобы Воронову все было слышно.

«Интересно, — подумал он, — Ирма услышала мои шаги и потому открыла дверь, или она открыла и стала говорить громче, чтобы разбудить меня». Впрочем, раздумывать было некогда, потому что беседа явно обострялась.

— Ты что, думаешь, давно не виделись, так я все забыл? А, моя неверная первая любовь? — Мужской голос был переполнен сарказмом.

— Да, пошел ты, «любимый»! — не сдерживала себя Ирма. — Верность ему подавай! Надо мной вся Балясная ржала, как кони! В моей кровати мою же лучшую подругу трахал, а я вернулась не вовремя!

— Ну, так, ты ведь говорила, что ближе к обеду вернешься! — хохотнул мужской голос.

Снова раздался глухой шум, и мужской голос продолжил:

— Ты, Ирма, не ерепенься! Характер твой, может, и остался, да мне на него наплевать!

— Наплевать ему, — после короткой паузы усмехнулась Ирма. — А чего же ты, Феденька, прибежал как цуцык? Соскучился? Кровать решил проверить?

— Да, по хрену мне и ты, и твоя кровать, и твой хахаль!

Федор, как его называла Ирма, говорил шепотом, но это не ослабляло накала его голоса.

— Ты мне комедию тут не ломай! Дураков тут нет, время всех учит!

— Да ты, как был дураком, так и остался, и время тебе не поможет, — сдавленно выдохнула Ирма, но что-то в ее голосе изменилось. Появилась какая-то неуверенность.

Видимо, это понял и Федор, потому что заговорил совершенно иначе — уже не шепотом, а голосом. Очень негромким, но — голосом.

— Эх, Ирма! Называть-то меня ты хоть как можешь. Твоя правда: я тебя до сей поры люблю. Но я-то один, а должна ты многим…

— Да нет на мне долга.

Ирма тоже говорила другим голосом. Уже без запала, без злости, устало и почти обреченно.

Оба молчали.

После паузы Федор спросил все так же тихо, рассудительно:

— Ты сейчас-то зачем комедию ломаешь, Ирма?

И снова замолчал.

— Не ломаю я ничего, Федя.

Ирма говорила обычным голосом. Негромко, но уж вовсе не шепотом.

— Я там ничего не брала. Была? Да, была! Но ничего не брала, потому что там уже ничего не было. Ни-че-го! — отчеканила она по слогам.

Снова повисло молчание, которое прервал долгий и тягостный вздох Федора:

— Ладно, пойду я. Я-то ведь хотел, чтобы все по-культурному решить, а ты, вижу, все свою линию гнешь.

По звукам стало ясно, что он поднимается, идет, видимо, к двери. Потом звуки снова затихли, и Федор сказал:

— Он мне-то мало верит, а уж тебе…

Видимо, он двинулся к двери, потому что Ирма спросила, чуть повысив голос:

— Он здесь?

Федор ответил с раздражением:

— Ты его не знаешь, что ли! Сейчас нет, а через пять минут нарисуется.

Дверь скрипнула, открываясь, и стукнула, закрываясь.

Потом снова скрипнула. Ирма, видимо, вышла во двор, чтобы закрыть ворота, и Воронов решил, что ему пора возвращаться в постель. Во всяком случае, пока надо делать вид, будто он ничего не слышал и, следовательно, знать ничего не знает.

Ждал Ирму, но она так и не шла, и Воронов уснул один. Да оно и лучше, спокойнее спится…

Тем не менее утром обнаружилось, что Ирма сопит под боком, а после пробуждения всем поведением стала показывать, что всю ночь провела рядом с Вороновым и терпела его пьяное состояние. Это Воронову нравилось еще меньше, чем ночной разговор с таинственным Федором, но играть в сыщика он не хотел, да и не знал, как начать.

После завтрака бабка неожиданно сказала:

— Идите-ка вы на речку, чего тут мне шары-то мозолить.

— «Шары» — это бабушкины глазки лазоревы, — любезно пояснила Ирма, но идею подхватила. — В самом деле, пошли.

Шли долго. Сперва до берега, потом вдоль него, миновав шумную компанию местной ребятни, игравшей на песке.

— Долго еще? — поинтересовался Воронов.

— Терпи-терпи, я тебя на настоящий пляж веду. Пляж с золотым песком, — ответила Ирма.

Через несколько десятков метров женщина остановилась и стала снимать халатик.

Воронов огляделся. Тут не было вообще никакого песка. Просто земля с кустиками довольно чахлой растительности, на которой просто лежать было бы неудобно, а о том, чтобы комфортно загорать, и речи быть не могло.

— Это и есть твои «Золотые пески»? — скривился Воронов.