Тайный гость - Анатолий Олегович Леонов

Михаил, почему-то решив, что невеста обижается, хмыкнув, теплой рукой примирительно потрепал ее по колену.

– Не переживай, милая! Все будет хорошо!

Девушка, бросив на царя рассеянный взгляд, раскрыла перламутровый футляр, лежавший на коленях, и достала подаренного скарабея. Лицо ее выглядело растерянным. Словно в чем-то колеблясь, Мария осторожно зажала игрушку в ладони и прикрыла веки. Через мгновение глаза широко раскрылись, отразив целую палитру чувств, бушевавших в душе. С чувством откровенной гадливости она швырнула ценный подарок в угол кареты. Корпус драгоценного механизма сразу треснул, рассыпавшись по полу кучей разнообразных колесиков, пружинок и мелких шестеренок.

– В чем дело?

Лицо Михаила выражало недоумение.

Мария бросила на царя тревожный взгляд и сбивчиво прошептала, едва сдерживая слезы:

– Страшно мне, Мишенька! Не те они люди, за кого себя выдают… Я знаю. Чувствую… Веришь?

Царь смущенно огладил рукой свою жидкую бородку и расстегнул ворот сорочки. Сняв с шеи небольшую ладанку на тонкой серебряной цепочке, он протянул ее Хлоповой.

– Надень. Это тятеньки. Он мне ее в ссылку дал!

– Как можно, государь?

Мария испугано отшатнулась от предложенного подарка, но Михаил настойчиво повторил:

– Возьми, говорю! Придет время, она нас обоих сбережет!

Глава 6

– В Китай-городе на съезжем дворе дьяк Игнатий Аникеевич Лукин доносит, что Троицкого-Сергеева монастыря крестьянин, звать Оськой, Андреев сын: шел-де Оська из-за Москвы-реки, как на Москворецком мосту, неведомо какого чину люди, напавши на Оську, били его и увечили, за волосы драли и голову проломили. А по смотру на нем, Оське, голова проломлена, и рубаха изодрана, и волосы все выдраны…

– Далее.

– В Земляном городе, за Яузой, в Семеновской слободе объезжий Иван Матвеевич, сын Бобоедов отписывает, что Кабацкого приказа подьячий Андрей Степанов шел из города и его-де, Андрея, на Яузском мосту гулящий человек Мишка Сергеев бранил всякой непотребной бранью и похвалялся резать ножом, и порезал у него у левой руки мизинец, и зашиб по голове…

– Не то.

– В Белом городе, на Сретенке. От Степана Якимова Перского. Пишет, что Татьянка, жена сретенской сотни тяглеца Ивана Савкина повздорила в стекольной лавке оконничного ряда, что напротив Лобного места, с торговым человеком Никонкой Никифоровым да в сердцах побила ему связку оконных стекол на 8 алтын и 2 деньги и 3 фунта оконной слюды на 3 рубля, чем привела его в состояние горестного изумления и печали неизбывной…

– Что еще?

– Там же, на Сретенке, отставной стрелец Захар Гвоздев застрелил из пищали черта, воровавшего кур…

– Стой!

Дьяк Земского приказа Иван Степанов, читавший отписки объезжих голов, замер на полуслове и вопросительно посмотрел на отца Феону.

– Давай подробнее!

– Так это почти все… – виновато заморгал белесыми ресницами опечаленный дьяк.

– Стрельнул ему в брюхо и закрыл в курятнике, а пока бегал за решеточным приказчиком, нечистого дух простыл. Понятное ведь дело – черт, он и есть черт. Ждать не будет!

– Погоди ты со своим чертом! – отмахнулся монах от суеверных россказней Степанова. – Где, говоришь, это было?

Степанов еще раз взглянул на запись.

– На Сретенке, у Введенской решетки. Рядом с двором князя Ивана Петровича Засекина.

Феона кивнул и поднялся со скамьи, на которой слушал сообщения дьяка.

– Все, далее можешь не читать. Верни отписки Проестеву, более они мне не нужны.

Степанов собрал в кучу свитки, лежавшие на столе, и помялся в нерешительности, почесывая лохматый затылок.

– Чего тебе?

– Я по поводу украденной литореи.

Отец Феона усмехнулся и по-отечески похлопал провинившегося дьяка по плечу.

– Что говорить? Плохо, но кто не без греха? Путь опыта, Ваня, – самый горький из всех известных!

Степанов почему-то расстроился и решительно замотал головой.

– Спаси Христос, Григорий Федорович, но я не о том!

– Любопытно! – хмыкнул Феона. – Объяснись!

– За два дня до гибели капитана я заходил к нему узнать, как продвигаются дела с тайнописью.

– Вот как? И что?

Степанов наморщил лоб и неопределенно пожал плечами.

– Крутился у него в доме некий Ричард Свифт. Секретарь английского посольства.

– Не путаешь? Не голландского? – перебил его отец Феона.

– Нет. Точно – английского! Капитан его представил, мол, секретарь аглицкий…

– Ладно. Дальше!

Степанов заморгал глазами, мысленно обдумывая, как бы доходчивей объяснить Феоне свои сомнения.

– Не понравился мне этот англичанин, – наконец произнес он. – Скользкий, как пиявка. Все вынюхивал, выспрашивал. Во все нос свой совал!

– Они что, друзьями были?

– Нет, просто знакомыми. Даже не близкими. Как пришел, так и ушел. А вот в тот вечер, когда дом капитана обнесли, в соседнем переулке караульщики видели черную карету с красными колесами. Такая в Москве только у английского подворья имеется. Думаешь, случайное совпадение?

Феона отрицательно покачал головой.

– Совпадения редко бывают случайными. Во всяком случае, я в них не верю.

– Я тоже! – встрепенулся дьяк и продолжил: – Карета долго стояла не двигаясь. Потом к ней подошли двое, по самые глаза закутанные в плащи, молча забрались внутрь, и она сразу уехала, успев до того, как на Сретенке и Лубянке сдвинули рогатки.

– Занятно! Начальнику о том докладывал?

– Не успел! Он мне сразу по морде сунул и в холодную упек!

– Понятно.

Феона криво усмехнулся и с размаха хлопнул дьяка по плечу, едва не свалив того с лавки.

– Все, Ванька, дуй в приказ, а Проестеву расскажи то, что мне рассказал. Ты не подлеток[45], чтобы обижаться!

Дьяк недовольно закряхтел под тяжелой дланью монаха.

– А ты что же, Григорий Федорович?

– А я пойду навещу нашего незадачливого охотника на бесов. Как там его?

– Захар Гвоздев…

Глава 7

Найти дом Гвоздева большого труда не составляло. После истории с вороватым «чертом» показать дом стрельца в Покровской и Сретенской сотнях мог первый попавшийся малолетний сопляк, дни напролет проводивший на улице и все про всех знавший. Но вот побеседовать с местной «знаменитостью» оказалось делом непростым. Отставной стрелец наотрез отказался разговаривать с монахом о случившемся. Более того, пообещал переломать ему ноги и руки, если еще раз увидит его у своих ворот.

В этом, собственно, не было ничего удивительного. Москвичи по природе своей были люди строптивые и самовольные. Послать к черту, если что, могли не только любопытствующего по собственной праздности безвестного инока, но и сами власти, если сила в тот момент была не на их стороне.

Объезжие головы жаловались в Разрядный приказ, что обыватели московские и разных