Сонька. Продолжение легенды - Виктор Мережко

— Француженка.

— Это даже лучше…

Извозчик стеганул лошадь, она пошла ходче.

— А чайку все одно похлебать надобно! Знобит что-то! — повернулся к девушке Лукаш. — В двух верстах отсюда стынет моя хибара! Вот там и почаевничаем, и стены согреем!

Действительно, через какое-то время вдали показалась полузаброшенная черная деревенька, однако извозчик к ней ехать не стал, а взял прямиком через поле к крайним избам.

— Высадите меня! — затеребила его за кафтан Михелина. — Сама доберусь, высадите!.. Деньги я вам заплачу!

— Э, нет, — рассмеялся Лукаш. — Высадить не могу, потому как за тебя в ответе. А пожелаешь сбежать, как тут же загрызут либо собаки, либо волки. — Оглянулся, подмигнул. — А чего ж не почаевничать с хорошим человеком?.. Боишься меня, что ли? Это я с виду такой страшный. А как посидим, да покалякаем, да спою тебе какую-нибудь нашу прибауточку, вот ты тут и влюбишься в меня!.. Я мужичок еще о-го-го! От баб прямо-таки бегаю, будь они неладны! — Он стеганул Алиску, весело заметил: — Чует, зараза, родную избу!.. Гляди, как бежит!

Изба Лукаша оказалась маленькой, полуразвалившейся землянкой. Стояла она на самом отшибе деревни, забор вокруг нее был совсем никакой, окна заколочены досками.

— Не жила еще в таких хоромах? — засмеялся извозчик.

— Нет, — шепотом ответила воровка.

— Значит, поживешь. Поймешь, какой он — хлебушко без сахара! — Прыгнул на землю, протянул девушке руку: — Пожалуйте.

Михелина руки не подала, испуганно смотрела на мужичка.

— Не хочу чаю. Надо ехать, скоро ночь.

Извозчик снисходительно пожал плечами, стал разводить жерди, обозначающие ворота.

— А что нам ночь? Когда ладный кавалер и ладная барышня, то ночь только сближает… Или кавалер не приглянулся молодке?

— Поехали, — негромко повторила девушка.

Мужичок неожиданно схватил ее за руку, стал тащить из повозки.

— Не можем ехать!.. Лошадке надобно силов набраться! Да и нам было б неплохо полюбезничать!

Михелина слетела с повозки, распласталась на земле, извозчик тут же навалился на нее, стал лапать, хватать, целовать.

— Красивая! Кровь с молоком! Спрячу здесь, никто не узнает! Ну, чего ты пинаешься, дура?!

Девушка с силой оттолкнула его, каким-то чудом выскользнула из-под навалившегося тела, отскочила в сторону.

— Не подходи!.. Не смей!.. — закричала. — Тебя за это убьют!

Извозчик шел к ней, расставив руки и приговаривая:

— Не убьют! Никто не узнает! Ходь ко мне, голуба! Я добрый. Попробуй только и захочешь пробовать всю жизнь!

— Убьют! — Девушка отступала и еще более отчаянно кричала: — Ты не понимаешь, что делаешь! Моя мать — Сонька Золотая Ручка!

От услышанного мужичок неожиданно остановился, удивленно переспросил:

— Что ты сказала?

— Я дочка Соньки Золотой Ручки! — повторила Михелина, поднимая с земли какую-то корягу. — Тебя воры убьют!.. Ты будешь проклят!

— Это… правда?.. Соньки Золотой Ручки?.. Той самой?

— Той самой! — Девушку била истерика.

— А сказала, что не жидовка.

— Ты отвезешь меня в Вильно, и тогда тебя простят! — сказала воровка.

— Не-е… Вот этого не надо было говорить, — покрутил Лукаш головой. — В Вильно я везти тебя не буду. Здесь останешься. Будешь моей столько, сколько захочу. И ни одна паскуда об этом не узнает.

Он был страшен и решителен. Схватил Михелину за руку, потащил к своей землянке. Она пыталась вырваться, била его руками, ногами, кусала, а он уворачивался, прикрывал лицо, иногда в ответ тоже пускал в ход кулаки.

Откуда-то взялась махонькая звонкая собачонка, с переполоху стала лаять, пугаясь собственного голоса, Лукаш сильно пнул ее сапогом.

— Сгинь, сука!

— Возьмите все! — кричала девушка. — Деньги, украшения, все! Только отпустите!

— Оно и так все мое! Все! И ты тоже моя! — бормотал Лукаш, таща за собой девушку, пока не затолкал внутрь жилища.

Сонька, на грани истеричного припадка, вышагивала из угла в угол камеры, вдруг присаживалась на корточки, затем резко поднималась, снова принималась ходить, останавливалась возле окна, подтаскивала к нему табуретку, вставала на нее и пыталась дотянуться до решеток, чтобы взглянуть хотя бы на кусочек воли, где люди радовались, любили, куда-то торопились, просто жили…

Услышала, как заскрежетал замок, затем дверь открылась, и в камеру вошел следователь Гришин. Судя по внешнему виду, он был в дурном настроении, поэтому молча прошел к одной из коек, опустился на нее, некоторое время молчал. От него сильно разило водкой.

Воровка села на вторую койку, ждала, с чем явился следак.

— Скажите, для чего я живу? — спросил он неожиданно.

Сонька удивилась такому вопросу, тем не менее ответила:

— Наверно, затем, чтобы ловить и сажать в тюрьмы злоумышленников.

— И только?

— Вам этого недостаточно?

— Не только недостаточно, но и по-человечески больно. Вы это понимаете?

— Примерно.

— Я рожден для того, чтобы бороться с тем, что победить в корне нельзя. Воры были, есть и будут!.. Люди рождены, чтоб воровать и обманывать! И я живу лишь для того, чтобы создавать видимость существования. Глупая, бессмысленная, ничтожная жизнь.

— Вас кто-то сегодня унизил?

— Почему только сегодня?.. Всегда! Я сам себя унижаю каждый день! Пришел к вам — унизился. К начальству — тем более унизился. По улице иду и даже там унижаюсь, чувствуя свою никчемность и бессмысленность! Сам себе вру, будто достоин, а на самом деле — крайне ничтожен и унижен!

— Приходя ко мне, вы унижаетесь? — усмехнулась Сонька.

— Представьте.

— В чем же?

— Мне вас жаль, но я обязан изо всех сил скрывать это.

— Если жаль, зачем преследуете? Я что, убила кого-нибудь? Ограбила честного и добропорядочного человека? Была замечена в государственном преступлении?.. В чем моя вина? Грабят, убивают, воруют намного больше, нежели я бы могла это сделать!.. Я устала бегать. Устала от страха за моих девочек! Я жажду спокойной и незаметной жизни! Я готова быть нищей, лишь бы меня и моих детей оставили в покое!.. Почему за мной идет охота? За старым, ни в чем уже не опасным зверем?

Следователь с некоторым удивлением заметил:

— Странно вы говорите.

— Да, странно. Тем более перед вами… — согласилась женщина и неожиданно спросила: — Хотите, я в чем-то вам признаюсь?

Гришин с иронией усмехнулся.