Сонька. Продолжение легенды - Виктор Мережко

Княжна рассмеялась.

— Хорошая картинка. Две расфуфыренные особы ползают по земле.

— Вас может застукать хромой, — сказал Феклистов.

— Кочубчик? — переспросила воровка.

— Да, эта хавка. Он подписал бумагу, теперь будет зекать в оба.

— Я завтра же выгоню его! — заявила княжна.

— Это будет еще хуже, — объяснил младший чин. — Сразу метнется в участок, и тогда в дом точно нагрянут полицейские.

— Хорошо, я велю Никанору, он займет его.

— Чего ворам передать? — подал голос младший чин.

— Передай, чтоб не беспокоились, — ответила Михелина. — Пусть Соньку быстрее выдергивают.

— Воров в Питере много, — усмехнулся Феклистов. — Они и Соньке помогут, и за тобой глаз держать будут.

…Когда младший полицейский чин вышел из калитки и направился к поджидающей его повозке, из темноты к нему бросились сразу четыре филера, заломили за спину руки и потащили к своим экипажам.

Удивленный извозчик даже привстал на козлах, глядя на диковинную картинку.

Из калитки за происходящим наблюдал также и привратник Семен.

Когда после ресторана экипаж с Таббой и Катенькой подкатил к дому на Васильевском и девушки направились к своему парадному, из темного угла возник прапорщик Глазков.

От неожиданности они даже вскрикнули.

Илья приложил руки к груди.

— Не пугайтесь, бога ради. Я ничего дурного вам не сделаю.

— Вы уже дурно поступаете, карауля нас здесь.

— У меня к вам, мадемуазель, крайне спешное дело. Но это крайне конфиденциально.

— Жди там, — кивнула артистка прислуге, повернулась к Глазкову: — Вы мне надоели!

— Простите меня, но я окончательно пришел к решению помочь вашей маменьке.

Девушка пожала плечами.

— Помогайте, я тут при чем?

— Вы должны неким образом поспособствовать мне.

— Поспособствовать?.. Что вы имеете в виду?

— Я обеспечу ей побег, найму верного извозчика, чтобы убраться от Крестов подальше, но я решительно не могу предоставить ей убежище. Я живу с папенькой и маменькой, в гостинице же останавливаться крайне рискованно.

Катенька стояла под аркой дома, издали наблюдала за происходящим.

— Вы полагаете, что Сонька может остановиться у меня? — крайне удивилась Табба.

— Именно так.

— С ума сошли?

— Почему?.. Она ваша мать.

— Что вы знаете о ней и обо мне?

— Ничего не знаю. Но в такой момент вы не можете от нее отстраниться. Ее могут отправить на каторгу.

— Не привыкать. Она была уже там.

— Тем более!.. Помогите же своей матери!

— Послушайте, вы! — Лицо бывшей примы стало бешеным. — Мать — не та женщина, которая рожает, а которая доводит своих детей до ума! Моя мать — кукушка!.. Родила — выбросила, родила — выбросила! Именно по ее вине я изгнана из театра, пою в каком-то паршивом кабаке, каждую минуту боюсь, что меня вышвырнут из квартиры, улыбаюсь каким-то пьяным кретинам! И если вы считаете, что я обязана чем-то этой выжившей из ума воровке, то глубоко заблуждаетесь! Ничем, никогда, ни за что! Поэтому ступайте вон и больше не смейте являться ко мне, иначе я сообщу в полицию, и вы загремите на Сахалин вместе со своей протеже!

Прапорщик потрясенно смотрел на разъяренную девушку, затем низко склонил голову, прошептал:

— Простите великодушно, — и зашагал прочь.

Табба смотрела ему вслед и, когда тот почти уже дошел до перекрестка, чтобы завернуть за угол, громко окликнула его:

— Подождите!

Глазков остановился, неуверенно оглянулся.

— Подойдите!

Когда прапорщик приблизился к девушке, она с прежней резкостью взяла его за лацкан одежды, жестко сообщила:

— Хорошо, я подумаю. Дайте мне сутки. Но это будет первый и последний раз. Слышите — первый и последний.

— Благодарю вас, — улыбнулся Илья и поцеловал артистке руку. — Я крайне редко буду надоедать вам.

…Табба и Катюша поднялись на свой этаж, вошли в квартиру, и прима прямо с порога распорядилась:

— Достань из буфета бутылку вина.

— Зачем? — удивилась прислуга.

— Затем, что хочу забыть всю эту кабацкую грязь!

— Но вас ведь принимали там восторженно.

— Ты не расслышала?.. — разозлилась артистка. — Вина!

Пока она сбрасывала с себя верхнюю одежду, Катюша вернулась с распечатанной бутылкой и бокалом. Налила до краев, подала хозяйке.

Табба взяла вино, выпила медленно, с удовольствием.

— Еще.

— Но…

— Еще!

Девушка покорно наполнила фужер снова, и Табба опорожнила его до самого донышка. Сказала прислуге:

— Ко сну подашь еще одну бутылку.

Воры — Артур и Улюкай — сидели в закрытой повозке на другой стороне Фонтанки и отсюда наблюдали за домом Брянских. Видели редких прохожих, проезжающие экипажи, запертые ворота особняка, стоявший поодаль тарантас с филерами.

В доме же вовсю шла подготовка к встрече кузена Андрея на Николаевском вокзале.

От раннего прохладного утра и нервного напряжения Михелину и Анастасию бил мелкий озноб. Они, одетые в роскошные платья, в нервной суете передвигались по комнате, производя последние приготовления и на ходу перебрасываясь рваными репликами.

— Андрей, думаешь, будет рад мне? — Воровка напряженно улыбнулась.

— Конечно, — удивленная таким вопросом, хмыкнула княжна.

— А если он узнает, что я воровка?

— Не говори глупости! Ты ведь ничего у меня не своровала?

— Не своровала, потому что люблю тебя.

— А если б не любила?

— Тогда б точно своровала! — хохотнула Михелина. — Тут прямо-таки глаза разбегаются.

Княжна вдруг остановилась.

— А почему так?

— Что? — не поняла воровка, тоже замерев.

— Почему ты вообще стала воровать?.. Из-за мамы?

— Не только… Жизнь такая была.

— Какая?

— Паршивая.

— А если жизнь изменится?

— Как она может измениться, если мать в тюрьме?

— Мать из тюрьмы выйдет, ты выйдешь замуж за Андрея. Вот и не надо будет больше воровать!

Воровка подумала, поправила на худых плечиках платье.

— Наверно, ты права. Но до этого надо еще дожить…