Мутные воды - Дженнифер Мурхэд

Я продолжаю листать ленту и вижу ее второй твит, в котором она заявляет, будто мы с Кристофером состояли в незаконной связи, пока он был еще женат на ней.

– Чушь собачья! – кричу я, и голос мой отдается в пустой кухне. И тут я вижу ее последний твит. У меня так дрожат руки, что я чуть не роняю телефон.

Это не тот образец для подражания, который мы хотим продемонстрировать нашим детям. Она – эксперт только по изменам. Что позволило тебе так успешно пройти клиническую практику? Будь честной, доктор Уилла!

В желудке у меня бурлит кислота. Дыхание становится частым и поверхностным. Я нахожу в списке контактов номер Эми и пытаюсь на него позвонить. Звонок переходит прямо на автоответчик. Тогда я отправляю ей сообщение:

Позвони мне!

Я допиваю кофе, уговаривая себя не отвечать на этот безумный твит, твержу себе, что такая реакция лишь привлечет внимание к тому, от чего я хочу уйти. Но все же в какой-то момент мне придется отреагировать. Я не могу учить людей тому, как бороться с травлей, и при этом не справляться с собственными проблемами.

И есть кое-что, с чем я должна справиться. Пусть я практически ничего не могу поделать с нынешней ситуацией, но я могу отыскать кассету с той записью. Могу сделать так, чтобы она попала ко мне в руки. После этого я выжду пару дней, дабы убедиться, что шумиха в социальных сетях улеглась. Убедиться, что стервятники не найдут никакой другой поживы. Тогда я смогу вернуться домой, ответить на обвинения бывшей жены Кристофера, наладить отношения с нужными людьми в «Добром утре, Америка», успешно выступить на передаче и возобновить свою карьеру.

Напуганная пронзительным криком вороны, я вскакиваю со стула. Этот крик звучит так, будто птица залетела в дом, – но кухня пуста. У меня разыгрались нервы. Возможно, мне все-таки не следовало пить кофе. И тут я замечаю какой-то посторонний звук. Какой-то скрип доносится от двери, ведущей на улицу, и я поднимаю кофейную чашку, готовая бросить ее, если нечто попытается войти через дверь. Но в дом проникает только ветер. Я ставлю чашку на стол и внимательно осматриваю дверь. Она приоткрыта. Я подхожу к ней и пытаюсь закрыть, но горячий ветер опять приотворяет ее. Я налегаю на нее снова. И снова. Каждый раз она открывается сама; ветер достаточно силен, чтобы сместить ее. Дерево возле засова покоробилось и подгнило. Только спустя несколько попыток мне наконец удается закрыть дверь. Но даже будучи закрытой, она пропускает ветер. Вот бы дверь чердака была такой же гнилой! Затем мой взгляд падает на что-то находящееся по другую сторону дверного оконца. Мое сердце снова начинает биться чаще.

Задний двор застроен загонами из проржавевшей проволочной сетки. Когда-то в них обитали козы, куры и даже павлины. Я любила кричать им «красавцы, красавцы!» и смотреть, как они распускают яркие хвосты. Сейчас в загонах не осталось ничего яркого – лишь коричневые и тускло-зеленые цвета. И бурый покосившийся сарай, примостившийся чуть в стороне. Тетки хранили там свои садовые инструменты. Нам с Мейбри было запрещено играть в нем – как и на чердаке. Слишком много острых предметов там хранилось. Интересно, остались ли еще в сарае эти острые предметы – в частности, те, которые помогут мне открыть запертую дверь?

* * *

Я стою перед дверью чердака с молотком в одной руке и отверткой в другой. Мой визит в старый сарай оказался весьма плодотворным. Сначала я наношу удары с осторожностью. Не хочу слишком сильно повредить замок. Но чем дольше я стою на верхней ступеньке, безрезультатно колотя молотком по торцу отвертки, тем больше психую. Может, следует ударить посильнее? Я вставляю отвертку в щель рядом с ручкой и с силой ударяю по ней молотком. Внутри деревянной рамы что-то хрустит и трескается. Один кусок дерева откалывается, и дверная ручка подается. Дверь повреждена далеко не так сильно, как можно было бы предположить, судя по треску, но мне все равно придется вложить в ее починку некоторую сумму денег.

Когда я открываю дверь, в лицо мне ударяет запах нафталина и плесени. Солнечный свет вливается в помещение через два мансардных окна, выходящих на фасад дома. Это больше не чердак в традиционном смысле слова – это спальня. Необычная спальня с покатым потолком, но все же спальня. Когда-то тетушки планировали сделать здесь мини-гостиницу типа «постель и завтрак». Возможно, им это даже удалось. Мое сердце ноет от осознания того, что незнакомые люди могли останавливаться здесь, жить некоторое время, оставлять в своей памяти приятные впечатления от этого места – в то время как мне было запрещено делать то же самое. Еще один пункт в длинном списке того, что мне следовало бы простить. Но прощение в семье Уоттерс – как конечная точка в зеркальном лабиринте. Как только мне кажется, будто я нашла дорогу, открывается какое-нибудь очередное воспоминание – или, как в данном случае, комната – и я обнаруживаю, что заблудилась еще сильнее, чем прежде.

Мой взгляд останавливается на стопке картонных коробок, сложенных у стены. У меня подрагивают пальцы. Во рту становится сухо. Три коробки стоят отдельно от прочих, в дальнем углу. Я подхожу к ним неверной походкой. На каждой из них каллиграфическим почерком Петунии – или Перл – начертано имя: Кристаль Линн. Мой желудок судорожно сжимается, когда я перетаскиваю одну из коробок на середину комнаты и устремляю на нее пристальный взгляд. Прикидываю ее на вес. Затем проверяю остальные две коробки. Я могу без проблем спустить их по лестнице и загрузить в машину. Но действительно ли я хочу везти их с собой? А что потом? Сейчас, когда я смотрю на них, я не уверена, что это хорошая идея. Не нужно превращать в привычку перетаскивание своего прошлого с места на место. Мне следует выбросить их. Покончить с ними навсегда. Я могла бы взять их и кинуть в мусорный контейнер в каком-нибудь маленьком городке по дороге домой. Но сначала я хочу убедиться – то, что я ищу, находится здесь.

Скотч на коробке, стоящей передо