Дело № 113 - Эмиль Габорио

— Невиновному не на что решаться, — отвечал обвиняемый.

— Значит, тюрьма оказалась для вас плохой советницей? Вы забыли, что только искренность и раскаяние могут заслужить для вас прощение у судей?

— Я не нуждаюсь ни в помиловании, ни в прощении.

Партижан сделал жест досады. Он немного помолчал и потом вдруг неожиданно спросил:

— А куда девались триста пятьдесят тысяч франков?

Проспер покачал печально головой.

— Ах, если бы это знать! — отвечал он просто. — Тогда бы я находился не здесь, а на свободе.

— Значит, вы упорно стоите на своем? Вы продолжаете обвинять вашего патрона?

— Его или кого-нибудь другого.

— Виноват!.. Только он один, понимаете ли, один только он знал слово. Был ли ему интерес обворовывать самого себя?

— Я долго искал этот интерес и не мог найти его.

— Отлично! Этот интерес имели только вы! Украли вы!

Партижан говорил так, точно был убежден в этом, на самом же деле он сомневался. Оставалось только последнее средство — это огорошить обвиняемого, который своим спокойствием и решимостью защищаться до конца попортил ему столько крови.

— А ну-ка, скажите, сколько денег вы потратили в этом году? — задал он вопрос, едва сдерживая себя от гнева.

Просперу не нужно было для этого ни воспоминаний, ни счетов.

— Извольте, — тотчас же ответил он. — Обстоятельства были настолько исключительны, что я достаточно-таки порастряс свои деньги: я потратил их около пятидесяти тысяч франков.

— Откуда же вы их взяли?

— Прежде всего у меня было двенадцать тысяч франков, доставшиеся мне по наследству от матери. Затем я получил от господина Фовеля жалованье и за участие в прибылях предприятия четырнадцать тысяч франков. Восемь тысяч я выиграл на бирже. Остальное я взял взаймы, состою должным в этой сумме и могу уплатить ее немедленно из тех пятнадцати тысяч, которые имею на текущем счету у господина Фовеля.

— А кто вам давал взаймы?

— Рауль Лагор.

Этот свидетель, отправившийся путешествовать, как нарочно, в день кражи, не мог быть допрошен.

— Хорошо, — сказал Партижан. — Поверю вам на слово. Объясните мне теперь, почему вы, вопреки формальным приказаниям вашего патрона, взяли из банка деньги накануне, а не в самый день платежа?

— Господин Кламеран дал мне знать, — отвечал Проспер, — что для него будет приятно и даже полезно получить свои деньги именно рано утром. Если вы допросите его, он подтвердит вам это. С другой стороны, я знал, что явлюсь на службу несколько позднее обыкновенного.

— Господин Кламеран ваш друг?

— Нисколько. Наоборот, я должен сознаться, что чувствую к нему необъяснимое отвращение, — я заявляю об этом. Он очень близок с Лагором.

— Как вы провели вечер накануне преступления?

— По выходе со службы, в пять часов, я взял билет на Сен-Жерменском вокзале и поехал в Везине на дачу к Раулю Лагору. Я отвез ему полторы тысячи франков, которые он ожидал от меня, но, не застав его дома, я вручил их его лакею.

— А вам не сказали там, что господин Лагор отправляется в путешествие?

— Нет. Я даже не знаю сейчас, в Париже он или нет.

— Отлично. Что вы делали затем?

— Я вернулся в Париж и обедал в ресторане с одним из приятелей.

— А потом?

Проспер помедлил.

— Вы молчите, — обратился к нему Партижан. — Тогда позвольте мне рассказать вам, как вы проводили ваше время. Вы возвратились к себе на улицу Шанталь, оделись и отправились на вечеринку к одной из тех дам, которые называют себя артистками, но только позорят свои театры, получая от них в жалованье гроши, а тем не менее заводя себе экипажи и лошадей. Вы были у мадемуазель Вильсон!

— Совершенно верно.

— У мадемуазель Вильсон идет большая игра?

— Иногда.

— В таких компаниях вы — свой человек. Не были ли вы замешаны в одной скандальной истории, имевшей место у одной из дам такого сорта по фамилии Кресченди?

— Я фигурировал только в качестве свидетеля, будучи очевидцем шулерства.

— Значит, игра велась не без шулеров! Вы у мадемуазель Вильсон не играли в баккара? Не проиграли ли вы там тысячу восемьсот франков?

— Виноват, господин следователь, — всего только тысячу сто франков.

— Пусть будет так. Утром в день преступления вы уже заплатили тысячефранковый билет.

— Да.

— Кроме того, пятьсот франков у вас было в письменном столе и четыреста оказалось в вашем кошельке в момент вашего ареста. Таким образом, в ваших руках в течение каких-нибудь двадцати четырех часов обернулось четыре тысячи пятьсот франков…

Проспер не оробел, но был поражен. Он не сомневался в могуществе парижской тайной полиции, но такие обширные сведения, добытые в такой короткий срок, поставили его в тупик.

— Ваши сведения совершенно достоверны… — сказал он наконец.

— Откуда вы взяли эти деньги, когда накануне только не могли их уплатить? — продолжал допрос Партижан.

— При участии одного биржевого маклера я продал кое-какие ценные бумаги на сумму около трех тысяч франков. Кроме того, я взял из кассы в счет своего жалованья две тысячи франков. Мне нечего скрывать от вас.

— А если вам нечего скрывать, то почему же вот эта самая записка, — и Партижан показал записку к Жипси, — так таинственно была передана вами одному из ваших сослуживцев?

На этот раз удар был нанесен метко. Под взглядом следователя Проспер опустил глаза.

— Я думал… — пробормотал он. — Я хотел…

— Вы хотели скрыть свою любовницу!

— Да! Да, это верно! Я знал, что при обвинении такого человека, как я, все мои слабые стороны, все мои малейшие недостатки будут раздуты в тяжкую преступность.

— Иначе говоря, вы поняли, что присутствие у вас женщины даст большие поводы к вашему обвинению. Вы живете с этой дамой?

— Я еще молод, господин судебный следователь…

— Довольно! Человек, хоть сколько-нибудь уважающий себя, не станет жить с такою дрянью. Значит, вы настолько пали, что снизошли до нее.

— Милостивый государь!..

— Вероятно, вы знаете, что это за дама?

— Госпожа Жипси до знакомства со мной была учительницей. Она родилась в Порто и приехала во Францию вместе с одной португальской семьей.

Следователь пожал плечами.

— Ее имя вовсе не Жипси, — сказал он. — Она никогда не была учительницей и никогда не была родом из Португалии.

Проспер хотел возражать, но Партижан раскрыл лежавшее перед ним дело и начал читать.