Дело № 113 - Эмиль Габорио

— Что же я могу сказать, когда я сам не понимаю, как это случилось! Я могу вам только рассказать всю свою жизнь…

— Оставим это… Кража совершена при таких обстоятельствах, когда подозрение может падать только на вас или на господина Фовеля. Не подозреваете ли вы кого-нибудь еще?

— Нет.

— Если вы считаете невиновным себя, значит, виновен господин Фовель?

Проспер не ответил.

— Нет ли у вас каких-нибудь поводов, — настаивал следователь, — предполагать, что кражу совершил именно сам патрон?

Обвиняемый продолжал молчать.

— В таком случае вам необходимо еще подумать, — сказал ему следователь. — Выслушайте акт вашего допроса, который прочтет вам мой секретарь, подпишите его, и вас опять отведут в тюрьму.

Несчастный был этими словами уничтожен. Последний луч надежды, который мерцал ему в отчаянии, и тот погас. Он не слышал, что ему стал читать Сиго, и не видел того, что ему пришлось затем подписать. Он был так взволнован, выходя из кабинета, что его тюремщик посоветовал ему взять себя в руки.

— Ну что ж тут плохого? — сказал он ему. — Бодритесь.

Бодриться! Проспер был не способен на это вплоть до возвращения в тюрьму. Здесь вместе с гневом его душу наполнила ненависть. Он обещал себе поговорить со следователем, защитить себя, установить свою невиновность, и ему не дали говорить. Он с горечью упрекнул себя в том, что напрасно поверил в доброту судебного следователя.

— Какая насмешка! — сказал он себе. — Ну, что это за допрос! Нет, это не допрос, это одна только пустая формальность!

А если бы Проспер мог остаться в галерее еще хоть на час, то он увидал бы, как тот же самый судебный пристав вышел снова и снова крикнул:

— Номер третий!

Человеком, носившим № 3, был не кто иной, как Андре Фовель, который, поджидая очереди, сидел на той же самой деревянной скамье.

Здесь он вел себя совсем иначе. Насколько у себя в конторе он казался благорасположенным к своему кассиру, настолько здесь, у следователя, он был против него вооружен. И едва только ему были предложены неизбежные при каждом следствии вопросы, как его необузданный характер дал себя знать, и он обрушился на Проспера с обвинениями и даже бранью.

— Отвечайте по порядку, господин Фовель, — обратился к нему Партижан, — и ограничьтесь только моими вопросами. Имеете вы основания сомневаться в честности вашего кассира?

— Определенных — нет! Но я имел тысячи поводов беспокоиться…

— Какие это поводы?

— Господин Бертоми играл. Он целые ночи просиживал за баккара, и стороною я слыхал, что он проигрывал большие суммы. У него — плохие знакомства. Один раз с одним из клиентов моего дома, Кламераном, он был замешан в скандальной истории по поводу игры, затеянной у одной дамы и закончившейся у мирового судьи.

— Согласитесь, милостивый государь, — обратился к нему следователь, — что вы были очень неблагоразумны, чтобы не сказать виноваты сами, поручив вашу кассу подобному господину.

— Проспер не всегда был таким, — отвечал Фовель. — Всего год тому назад он мог служить примером для своих сверстников. В моем доме он был как свой человек, все вечера он проводил у нас, он был близким другом моего старшего сына Люсьена. Затем, как-то вдруг сразу, он перестал нас посещать, и мы перестали видеться с ним. И это тем более странно, что я полагал, что он влюблен в мою племянницу Мадлену.

— Не потому ли господин Проспер и перестал бывать у вас?

— Как вам сказать? Я очень охотно согласился бы выдать за него Мадлену, и, сказать по правде, я ожидал от него предложения. Моя племянница очень желательная партия, он не смел даже надеяться на ответное чувство: она прекрасна и к тому же у нее полмиллиона приданого.

— Какие же поводы у вашего кассира так повести себя?

— Совершенно не знаю. Я полагаю, что его сбил с пути один молодой человек по фамилии Рауль Лагор, с которым он познакомился у меня.

— А кто этот молодой человек?

— Родственник моей жены, красивый, образованный, сумасбродный господин, достаточно богатый для того, чтобы платить за свои сумасбродства.

— Перейдем теперь к фактам. Вы убеждены в том, что кражу совершил не кто-либо из ваших домочадцев?

— Вполне.

— Ваш ключ был всегда при вас?

— Большею частью. Когда я его не брал с собою, я запирал его в один из ящиков письменного стола у себя в спальной.

— А где он находился в ночь кражи?

— В письменном столе.

— В этом-то вся и штука!..

— Виноват, милостивый государь, — перебил его Фовель. — Позвольте вам заметить, что для такой кассы, как моя, недостаточно еще располагать ключом. Необходимо еще знать слово, состоявшее в данном случае из пяти букв. Без ключа еще можно отпереть, но без слова — нельзя.

— А вы никому не сообщали этого слова?

— Никому на свете. Да я и сам иной раз затруднился бы сказать, на какое именно слово была заперта касса, так как Проспер менял это слово по своему усмотрению и сообщал мне его, но я его часто забывал.

— Ну а в ночь кражи вы не забыли его?

— Нет. Слово было изменено только накануне и поразило меня своей оригинальностью.

— Каково было это слово?

— Жипси, ж, и, п, с, и, — отвечал банкир по буквам.

Партижан записал.

— Еще один вопрос, — сказал он. — Накануне кражи вы были дома?

— Нет. Я обедал у одного из своих знакомых и провел вечер у него. А когда я вернулся домой в час ночи, то жена моя уже спала и я сам лег тотчас же.

— И вам совершенно неизвестно, какая сумма находилась в кассе?

— Абсолютно. Судя по ордерам, я могу предполагать, что там находилась сумма небольшая: я заявил о ней полицейскому комиссару, и господин Бертоми признал ее.

Партижан молчал. Для него дело представлялось так: банкир вовсе не знал, было ли у него в кассе 350 тысяч франков или нет, а Проспер сделал ошибку в том, что взял их из банка.

Отсюда нетрудно было вывести заключение.

Видя, что он молчит, банкир хотел было высказать все, что накопилось у него на душе, но следователь остановил его, приказал ему подписать акт допроса и проводил его до дверей своего кабинета.

— Выслушаем других свидетелей, — сказал Партижан.

Четвертым номером был Люсьен, старший сын Фовеля.

Этот молодой человек сообщил, что он очень любит Проспера, с которым состоит в дружбе, и что знает его как человека в высокой степени честного, неспособного даже на простую неделикатность. Он сказал, что до сих пор не может понять, под влиянием каких именно обстоятельств Проспер вдруг стал причастен к этой краже. Он знал, что Проспер играет, но не в таких размерах, как ходят о том сплетни. Он никогда не замечал, чтобы Проспер жил не по средствам.