Кровавый навет - Сандра Аса

– Вы боитесь потерять родителей? – спросил Хуан, подавляя желание пересказать ему все то, чему стал свидетелем Антонио.

– Если слухи верны и родителей обвиняют в ритуальных убийствах, их ждет костер, – пробормотал Алонсо, съежившись от ужаса при мысли об этом.

– Не торопите события. Может быть, все уладится.

– Сомневаюсь. Их осуждает вся столица.

– Этот приговор гроша ломаного не стоит, Алонсо. Никаких улик нет. Важен вердикт священников, а он еще не вынесен.

– В любом случае я ничего не понимаю. Как может целый город так яростно нападать на двух добрых людей, которые никому не причинили вреда? Как можно решить, что они совершили такое варварство?

– Потому что люди вообще не думают, – презрительно бросил Хуан. – Это стадо баранов, которых пасут ловкачи: обещают свободу, держа их в ежовых рукавицах, и сулят завтрашний хлеб, отнимая сегодняшний. И так день за днем: одни сбиваются в стадо, а другие дурят им головы. Когда волк заглатывает ягненка, все пугаются. Бараны боятся, что пастухи опустят руки и не смогут использовать свою власть, а ловкачи – что стадо взбунтуется и заберет власть, о которой прежде не ведало. Стремясь избежать бунта, ловкачи делают все возможное, чтобы стадо предавалось привычному и удобному для них бездействию, поскольку охота на волков – дело пастуха. Тогда они выбирают жертву попроще, которая не ущемляет их интересов, но в то же время удовлетворяет нездоровое любопытство овец. Почтенный нотариус – идеальная приманка: ничего особенного он собой не представляет, зато слухов и пересудов хоть отбавляй. Его обвиняют в том, что он волк, надевают на него кандалы и прекращают расследование. Ловкачи оказываются на высоте, а их злоупотребления узакониваются. Им даже не нужно объяснять причины ареста, поскольку овцы, которые считают себя большими умниками, придумывают аргументы сами, ничего на самом деле не зная, а они, притворяясь глупцами, не приводят никаких доводов, хотя на самом деле всем все известно. Пока назначенная волком овца искупает чужие грехи, волк в овечьей шкуре соображает, как стащить еще одного ягненка. Будь проклято стадо, которое, возомнив себя пастухом, не может предотвратить его злодеяний, и пастух, которые, глумясь над овцами, бесстыдно им лжет!

– Потрясающе! – присвистнул ошеломленный Алонсо. – Какая блестящая речь! Аристотель с Сервантесом не изрекли бы ничего подобного.

– Еще бы! Готов поспорить, что этой парочке пастушьих любимчиков плевать на Кастро, на нас и, прежде всего, на Матео, – удрученно проворчал Хуан.

– Сочувствую вашему горю. Должно быть, это невыносимо – знать, что друга постигла такая печальная участь.

– Теперь вы видите, что, помимо Кастро, на борту этой злополучной бригантины есть и другие страдальцы.

– Я понял это, и мне стыдно за себя. До сих пор я видел в ритуальных убийствах только собственное несчастье, не задумываясь ни о жертвах, ни о тех, кто их оплакивает. Простите меня за эгоизм. Горе переполняет меня, и мне трудно мыслить здраво.

– Очень вас понимаю, приятель! – примирительно воскликнул Хуан. – Однажды вы уснули в раю, а проснулись в стране злых демонов. Неудивительно, что потрясение сбило вас с толку. В любом случае благодарю за соболезнования. Несмотря на высоту дерева, на котором вы сидите, вы способны различать лес, и это делает вам честь.

На мгновение Хуан умолк. Он хотел позвать Алонсо в их убежище, но не знал, как заговорить об этом без излишней сентиментальности.

– Когда Антонио указал на меня пальцем, а вы ответили «я обо всем позабочусь», что вы имели в виду, если не собирались на меня донести? – пришел ему на помощь Алонсо: Хуан мог сделать вид, что предложение исходит от малыша, и сохранить обличье бывалого парня.

– Вы очаровали его, и он хочет принять вас в наши ряды, – заявил Хуан с притворным безразличием. – Три пальца означают не трех пленников, а трех товарищей – два нынешних плюс один новичок. Я объяснил ему правила сложения, которым выучился у дона Мартина, и теперь он пользуется ими при всяком удобном случае. Что скажете? Как вам наше предложение?

– А что думаете вы сами? – возразил Алонсо. – Вы говорите о желании Антонио, а не о своем собственном. Согласитесь ли вы терпеть рядом наивного херувима?

– Ради коротышки я готов броситься в реку, – ушел от вопроса Хуан. – Если ваше общество доставляет ему удовольствие, я не стану противиться. Признаюсь, несмотря на наши ссоры, я отношусь к вам неплохо. Кроме того, ваш отпетый вид подтвердит мою славу кусачей крапивы, а это мне на руку. А посему я не стану препятствовать желаниям Антонио. Хотя бы для того, чтобы его порадовать.

– Понятно… – Алонсо запнулся. – Так же было и в школе, верно? Вы ходили туда только затем, чтобы повиноваться старческим прихотям дона Мартина, а не потому, что нуждались в наставничестве и утешении?

– Черта с два, приятель: это я его утешал. Он хотел найти бестолочь, которая обеспечила бы ему местечко в раю, и лучше меня никого было не сыскать.

– Дону Мартину не нужен никто, чтобы попасть на небеса. Святой Петр сразу же распахнет врата, стоит ему постучаться. За вашим бахвальством он угадывал доброту и испытывал к вам симпатию. Хотя вы мне не давали прохода своими насмешками, я тоже угадывал в вас благородную натуру и потому не раз протягивал вам руку дружбы. Вы – добрая душа, Хуан, и, несомненно, будете проводить вечность в божественных чертогах, рядом с учителем.

Притворившись испуганным, Хуан разразился смехом:

– Вечность в обществе этого старикашки? Пресвятая Дева! Если небеса готовят мне такую участь, я без колебаний присягну на верность самому Люциферу. А любезности приберегите для хорошеньких сеньорит, не стоит тратить их на меня. Так как, вы удовлетворите желание Антонио и примкнете к нашей компании или же нет?

– Согласившись, я подвергну вас опасности. Меня преследуют доминиканцы, и тому, кто осмелится мне помогать, придется худо.

– Ха-ха! Этим соплежуям не выудить рыбку вроде нас, даже если они прочешут сетями все море. Ладно, идемте с нами. Копье покажется вам не таким острым, если встретить его удар в хорошей компании.

– Спасибо, друг, – ответил тронутый Алонсо. – Благодарю вас от всего сердца.

– Но я попрошу вас об одной услуге, – сказал Хуан, полный решимости не дать Антонио рассказать о том, что он видел. – Не говорите коротышке о своей связи с Кастро и не упоминайте при нем о смерти Матео. Он и так настрадался, и я пытаюсь исцелить