Синдикат киллеров - Фридрих Незнанский

Селихов снял наушники и кинул их в бардачок машины. Лицо его было бесстрастным. Магнитофон продолжал работать.

Взяв трубку радиотелефона, Селихов набрал номер.

— Докладываю, — сказал он. — Майор раскрыл все. Едут в прокуратуру. Черная «Волга» сорок семь — девятнадцать... Следователь и начальник второго отдела МУРА... Синий «РАФ» десять — тридцать один... Идет запись... Понял, командир.

Доехали почти без приключений, если не считать того, что на Рязанском проспекте их «Волгу» резко придал к обочине здоровенный «КамАЗ», а перед носом резко тормознул синий «мерседес». Дураку — хана. Но Арсеньич профессионально вышел из явно спровоцированного ДТП, показал по-итальянски оставшимся позади вытянутый средний палец и, врубив до упора, сразу и легко ушел от незадачливых преследователей.

— И они еще хотят, чтоб я их учил? — без всякого юмора сказал как бы самому себе Арсеньич. — Да у этих мудаков денег не хватит...

Допрос Кашина провели в здании Генеральной прокуратуры на Пушкинской улице.

Меркулов сидел несколько в сторонке, обхватив свою бородку так, что побелели костяшки пальцев. Он молчал и только слушал. Показания записывались в протокол и на магнитофон.

Кашин более подробно повторил то, что уже рассказал в машине Турецкому и Грязнову. Им двоим была уже известна эта информация, однако, слушая все заново, они никак не могли отрешиться от ощущения, что все очень припахивает какой-то нелепой фантазией, продиктованной дурным вкусом тронувшихся умом недавних «вершителей судеб человеческих». Афганский синдром вошел в их жизнь самой отвратительной своей стороной — вседозволенностью и беззаконием.

Слушал допрос Арсеньича и Василий Петрович Кузьмин. Его серая «Волга» была припаркована на углу Столешникова и Пушкинской улицы. В машине с затемненными стеклами негромко работало записывающее и передающее устройство. Голос Арсеньича звучал размеренно и печально, как на панихиде.

Василий уже не злился, он сейчас вообще, как ему представлялось, не испытывал никаких сильных чувств. Была только усталость от необходимости слушать подробную информацию о себе самом. Получалось так, что Иван клеил ему и соучастие в убийстве Мирзоева, и в покушении на Молчанова, и вызов и устройство тюменского этого артиста Замятина в охранной службе Дергунова. Для хорошего срока этого было вполне достаточно. Но вот Наташку жалко. Она ж без него теперь ни на шаг, только устроилась с Петечкой на новом месте, нарадоваться не успела, наудивляться, а ситуация с подачи Арсеньича того и гляди поменяется. Нет, брат, не получится у тебя, не надо, Арсеньич...

Подгорный сказал, что уже подготовил все необходимые документы для срочных отпусков и далеких командировок, где тебя сам черт не сыщет. А что? Неотложные министерские задания. Хочешь разобраться — попробуй. Похоже, придется сегодня же выезжать с семьей в Новороссийск, туда, где его давно и хорошо знают. По фотографиям. А может, оно пока и лучше для Петечки-то — поболтаться у моря?..

Затянулся что-то допрос. Никак не может выговориться Арсеньич... Жаль. Очень хороший мог бы быть помощник. Василий вздохнул с досадой и подумал, что честность сегодня тоже, к сожалению, бывает разная...

Закончив свои показания, Арсеньич выполнил положенный в таких случаях ритуал: расписался сто раз где надо, ознакомился с подпиской о невыезде ввиду необходимости дачи дополнительных показаний в связи с вновь открывшимися фактами...

Арсеньич предъявил свой паспорт, где был указан адрес забытой им квартиры. Теперь он полностью свободен, делать нечего. Руководство охраной примет на себя Витюша Степанов — последняя светлая душа в окружении Никольского.

Господи! Как это все давно было!.. Женя сказал сегодня... нет, когда же? Сто лет назад. Когда мы были счастливы...

На глаза навернулись слезы, и Арсеньич понял, что теперь он окончательно опустошен и начинает оттаивать его окаменевшая, ожесточившаяся душа. Осталось лишь навестить Татьяну, чтобы сообщить ей эту страшную весть. В последний раз найти в себе силы...

Он попрощался и вышел из кабинета следователя.

Во дворе прокуратуры, окруженном черной стройной решеткой ограды, он остановился, взглянул в предвечернее небо, подумал, какой длинный оказался день. Проклятый день! Вспомнил слова пожилого прокурора с мудрыми больными глазами и короткой седеющей бородкой:

— А вы не боитесь теперь за свою жизнь?

На что Арсеньич, знающий все, что может и даже не должен знать человек, лишь горько усмехнулся:

— Мне уже не за кого бояться. А за себя? Какой смысл, если я сам сегодня закрыл глаза покойнику... — И эти его последние в жизни слова каждый из присутствующих истолковал по-своему...

Арсеньич закурил, затянулся глубоко, но вдруг вздрогнул, откинул голову назад и, словно подрубленный, рухнул всем своим могучим телом на асфальт...

И в то же мгновение от тротуара с противоположной стороны Пушкинской улицы отъехала серая «Волга».