Черная часовня - Кэрол Нелсон Дуглас

Я в отчаянии оглянулась. Выхода нет, я в ловушке. Оставалось лишь несколько мгновений…

Мысли и сердце пустились вскачь, но в разных направлениях. Как поступила бы Ирен? Как она поступила бы! Она бы… играла!

В два самых длинных и тихих шага, на которые была способна, я достигла восковой фигуры капитана, показывающего виды пассажирке.

Упершись тростью в палубу для устойчивости, я ради большей стабильности просунула руку в сгиб локтя восковой дамы, а потом слегка наклонила голову, с восхищенным вниманием уставившись на капитана.

Человек в сапогах выпрыгнул на деревянную палубу за моей спиной и остановился.

Я не осмеливалась смотреть куда-либо кроме доброжелательного воскового лица. Оно было так близко, что даже мои близорукие глаза могли с легкостью на нем сфокусироваться. Щеки капитана были розовыми, как спелые груши, а на верхней губе даже виднелись крошки табака из трубки, которую он держал в своей жестикулирующей руке!

У меня за спиной послышался долгий и нарочито громкий стук сапог, обходящих сцену.

Я мысленно возблагодарила судьбу, что клетчатое шерстяное платье-пальто вполне сочетается с одеянием восковых фигур на палубе, к тому же на плотном материале не осталось лишних складок от моего недавнего стремительного перемещения – опадая, они могли бы выдать меня с головой.

Сапоги – возможно, две пары, – продолжали медленно обходить сцену.

И вдруг внезапный треск! Сердце от испуга едва не выскочило у меня из груди, срывая прикрепленные к лацкану часы. Но крайнее отчаяние помогло удержать самообладание. У меня не дрогнул ни один мускул.

Человек обогнул меня справа и вышел вперед. Я чувствовала движение между мной и живописным задником панорамы, но в силу близорукости не могла четко разглядеть преследователя. Он казался всего лишь размытым пятном, как и остальные фигуры, и мне не составляло труда не мигая таращиться на капитана.

Возможно, игра моя и была «деревянной», выражаясь театральным языком, но именно это и требовалось в подобной ситуации.

Я услышала, как одна пара сапог спустилась по задней винтовой лестнице. Другая остановился где-то позади меня. И вдруг неизвестный преследователь направился прямо ко мне, пройдя мимо плеча капитана. Я старалась не моргать и задержала дыхание.

Человек потянул руку – я едва подавила желание отпрянуть – и смахнул пыль с капитанского плеча, а потом внезапно выбил трубку из его руки.

Грохот, сопроводивший ее падение на пол, мог бы с таким же успехом прозвучать на другой планете, столь мало я уделила ему внимания.

«Будь абсолютно неподвижной, – приказала я себе. – Ты статуя. Ты не можешь шевелиться».

Еще один удар, и трость, выбитая из моей руки, вращаясь, полетела по деревянной палубе.

Я продолжала усердно обхватывать рукой пустое пространство, изо всех сил стараясь, чтобы пальцы оставались неподвижными.

Напряжение было невероятным.

Мужчина вздохнул, я почувствовала на ресницах его теплое дыхание.

Развернувшись на каблуках, он неожиданно приблизился к паре, возлежащей на шезлонгах на «палубе», и крутанул женщину. Восковая фигура соскользнула и медленно упала на пол.

Человек издал звук, похожий на невнятное проклятье, и исчез. На металлической лестнице вновь послышался звук спускающихся шагов.

Я позволила себе медленно выдохнуть и вдохнуть снова.

Но по-прежнему не двигалась с места.

Зачем они утруждались из-за меня? – пыталась понять я, и не могла. Я не представляла для них никакой угрозы. Разве сообщники внизу не нуждались в их помощи? Однако мужчина, которого мне так и не удалось рассмотреть, искал среди манекенов именно женщину. Может, они приняли меня за Ирен?

Я долго стояла в неподвижности, жалея, что не могу вытащить пенсне из кармана, не потревожив при этом пояс-цепочку. Но я помнила предупреждение Холмса, что в некоторых случаях она издает слишком много шума. Также я сокрушалась, что не надела атласные туфли Ирен, которые носила несколько дней назад: в них можно было бы тихонько ускользнуть от преследователей по деревянному полу. Но на мне были высокие сапожки, слишком сложные застежки которых не позволяли быстро снять обувь и к тому же предательски шумели.

Выход должен был находиться где-то впереди, как и лестница, ведущая вниз на набережную.

Выждав, казалось, целую вечность – хотя на самом деле, возможно, миновало лишь десять минут на моих верных часах, прикрепленных к груди, – я расслабилась и сделала тихий шаг вперед, потом другой.

Третий. Четвертый. Вокруг было тихо. Я сделала еще один шажок, дыша в перерывах.

И вдруг стены начали двигаться. У меня появилось неясное ощущение, что нарисованные корабли гонит ветер. Я моргала как безумная, но движение только усиливалось. Я слышала скрип и треск движущихся механизмов. Это уже слишком! Голова у меня пошла кругом, и я кинулась наутек. Мои шаги грохотали по палубе африканскими барабанами на уличном параде.

Мне показалось, что я заметила проем, отверстие с занавесом вроде тех, что загораживают свет фойе от зрительного зала в театре.

Я ринулась к нему, путаясь в тяжелом бархате, царапаясь и прорываясь на ту сторону.

И тут некто, ждавший за занавесом, схватил меня. Я попыталась вывернуться и броситься назад в панорамную комнату, к задней лестнице, но услышала торопливые шаги поднимающихся по ней через ступеньку людей.

Кто-то ужасающе крепко держал меня за плечи, прижимая другой рукой плотную ткань с отвратительным сладким запахом мне к носу.

Я билась как утопающий. Но лишь глаза оставались свободными от ядовитых паров, удушающих все чувства. Я потянулась к лицу, но рука, добравшись только до маленькой овальной оправы часиков, безвольно упала, словно восковой придаток, мне не принадлежащий.

Массивное темное пятно надвигалось на меня, как великан-людоед из сказки. Когда оно приблизилось и превратилось в человека, я почувствовала запах алкоголя и рвоты, разглядела кровавые полосы на грубой свободной рубахе и наконец четко увидела его сумасшедшие глаза, бледные, как стоячая вода, что погребала меня с головой под тошнотворным приливом…

Безумец, он смеялся, приближаясь ко мне. Джеймс Келли все-таки добрался до меня. Я ощущала, как грубые руки рвут пуговицы моего пальто, но, к счастью, больше не могла ни чувствовать, ни думать, ни видеть что-либо кроме темноты.