Те же и Скунс - Мария Семенова

Где-то у вас соловьи посходили с ума.

Радуга в небе, и солнце, и сполохи гроз…

А у меня всё никак не проходит зима.

А у меня всё метели, снега да мороз.

Где я прошёл, те дорожки давно замели

Мёртвые листья да снег над пожухлой травой…

Белые крылья мелькают в далёкой дали.

Чёрные крылья – над самой моей головой.

Я бы поверил своей незакатной звезде.

Я раздобыл бы к вам, люди, обратный билет.

Серые сумерки гаснут, едва поредев.

Серое небо в себя не пускает рассвет…

С каждой зимою всё больше жестоких потерь,

Только растёт и растёт неоплаченный счёт.

Белые крылья всё дальше относит метель.

Чёрные крылья почти задевают плечо.

Отсветы гаснут, грядёт окончание дня.

Кто-то уснёт и увидит волшебные сны

О негасимой надежде… А здесь у меня —

Осень да осень. И больше не будет весны.

Как помолиться, чтоб сбылся несбыточный сон?

Ляжет прямая дорога, светла и чиста…

Белые крылья скрывает седой горизонт.

Чёрные крылья всё ниже, всё ниже свистят…[34]

– Шма-Исраэль!.. Без вас тошно!..

Тётя Фира досадливо выключила радио, прекратив выступление «Синяков», и, завернувшись в пуховый платок, снова ушла зябнуть к огромному полукруглому окну, наполовину залепленному мокрыми хлопьями.

Так называемое радио, сменившее начавший заговариваться трёхпрограммник, было хорошим современным музыкальным комбайном, и приволок его в дом, естественно, Алексей. «Смотри, дождёшься, – предрекла по этому поводу Таня Дергункова, когда Алёша опробовал приобретение и понёс в мусорку пустые коробки. – Упакует комнатки, а тебя по башке – и сам жить поселится!»

Вот тут и сказалось тлетворное влияние жильца. Тётя Фира, которая ещё полгода назад только и способна была бы некоторое время «пускать пузыри», а потом скорее всего расплакалась бы у себя на диване, – эта самая тётя Фира мило улыбнулась водочнице и ответила со спокойным достоинством: «Вы, Таня, говорите так потому, что у вас совсем другие знакомые. Не видали вы хороших людей, моя дорогая. Только таких, которые вас чуть что в милицию с потрохами сдадут…» И удалилась по коридору, и Дергункова целых пять минут не могла собраться с мыслями для ответа.

А вот теперь тётя Фира сидела одна в темноте, и ей было страшно. Алёша успел стать неотъемлемой частью её жизни, и мысль, что с ним что-нибудь может случиться, казалась чудовищной и невозможной. Кирочка некогда рассказывала ей о гибели Кости. О том, как ей снился по ночам перевёрнутый и горящий геодезический грузовик и раненый Костя, отстреливающийся из-за колеса… Тётя Фира куталась в тёплый платок (Кирочкин, между прочим, подарок), грела замёрзшие руки в Васькиной лохматой шерсти и смотрела в окно. И перед глазами у неё неотвязно стояло нечто навеянное тем давним рассказом, но только с поправкой на заснеженное шоссе. Ивангород, конечно, неблизко, но сколько можно ехать туда и обратно, если старт был назначен на девять утра?.. Крутой поворот на скользкой дороге… Свалившийся в канаву перевёрнутый грузовик… Алёшина неживая рука, торчащая из-под снега…

Когда вышли все мыслимые человеческие сроки, она собралась с духом и попробовала дозвониться ему на сотовый телефон. «Вызываемый абонент в настоящее время не отвечает, – уведомил её вежливый автоматический голос. – Пожалуйста, позвоните позже». Куда уже позже? Половина третьего ночи…

Коммунальная квартира успела угомониться. Не плакала дочка Борисовых, не гремела бутылками Таня Дергункова, и даже Валя Новомосковских выключил еле слышно работавший видеомагнитофон. Так что скрип ключа, поворачивавшегося в замке, долетел до слуха тёти Фиры сразу и безо всяких препятствий.