Сонька. Конец легенды - Виктор Мережко

— Воровка, — ответил Эмик. — Гнила на Сахалине, ссучилась, синежопые после чего посадили ее на шишку.

— Вопросы какие-нибудь еще имеются? — посмотрел на Улюкая Шлёма.

— Вопросов не имеется, — улыбнулся тот и ударил по протянутой руке вора.

Константин Кудеяров подкатил на автомобиле к дому семнадцать на Пятой линии Васильевского острова, в котором жил следователь Гришин, быстро огляделся, увидел остановившуюся поодаль пролетку, никакого значения ей не придал, захлопнул дверцу и направился к входу под арку.

Поднялся на третий этаж по тусклой лестнице, увидел на коричневой двери семнадцатый номер, шумно выдохнул и нажал на кнопку звонка.

За дверью послышались шаги, недовольный женский голос спросил:

— Кто там?

— Мне нужен господин Гришин.

— По какому делу?

— По крайне важному. Если он дома, попросите выйти.

— А кто вы?

— Граф Кудеяров.

Дверь медленно и со скрипом открылась, на пороге стояла хмурая жена Егора Никитича.

— Он выпивши, и разговаривать с ним смысла нет.

За ее спиной возникли два сына Гришина, молчаливо уставились на гостя.

— Он спит?

— Бодрствует, но за бутылкой. А в таком виде он скверный. Особенно для приличных людей.

Рядом с матерью появилась Даша, печально посмотрела на графа.

— Позвольте все-таки мне зайти, — попросил Константин. — Дело и впрямь не терпит отлагательства.

Женщина отступила на шаг, кивнула Даше.

— Проводи господина.

Вдвоем они проследовали по длинному коридору в крайнюю комнату, девочка толкнула дверь.

— Папенька, к вам гость.

Егор Никитич сидел на кровати за столом, перед ним были выпитая до половины бутылка водки и кусок хлеба, очищенная луковица и соль.

Следователь тяжело повернулся, узнал гостя, махнул:

— Проходите, ваше благородие!

Кудеяров шагнул в комнату, пошарил глазами, куда бы присесть, и в результате пристроился также на кровати.

— Здравствуйте, Егор Никитич… Вы признали меня?

Тот не ответил, кивнул дочери:

— Неси стакан.

— Я не пью, — поспешно объяснил граф. — Не беспокойтесь.

— В таком случае зачем пришли?

— Есть разговор.

— Не получится. Будем беседовать, когда оклемаюсь.

Даша все-таки принесла второй стакан. Гришин отодвинул его, налил водку в свой, медленно, с отвращением выпил.

— Печально живете, — произнес Константин, обводя взглядом стены.

— Зато вы весело.

— Я не в том смысле. Бедновато.

Следователь удивленно повернулся к нему.

— Да?.. А вы, граф, полагали, что следователь должен жить богато?

— Ну, не то чтоб богато, но хотя бы сносно.

— Вы пришли дать мне денег?

— Папенька… — тут же вмешалась Даша.

Отец посмотрел на нее, сипло рассмеялся:

— Переживает за отца… Точнее, за его честь, — подтянул к себе, поцеловал в лоб. — Иди к матери, нужно — позову.

— Я видела в окно, что вы приехали на автомобиле, — неожиданно обратилась девочка к гостю. — Прокатите меня?.. Я никогда еще не каталась на машине.

— Дочь! — погрозил отец. — Береги честь!.. Все начинается с малого!

— Непременно прокачу, — улыбнулся Даше Кудеяров. — Можно даже сегодня.

— А поглядеть на автомобиль можно?

— Можете в него даже забраться, сударыня.

— Благодарю, — она сделала книксен и почти бегом удалилась.

— Ну? — посмотрел на гостя следователь. — Излагайте.

— Разумеется, — тот сел поудобнее, прокашлялся в кулак. — Я относительно госпожи Бессмертной.

— С ней что-то уже случилось?

— Я пришел посоветоваться, Егор Никитич. — Константин снова прокашлялся. — Мне известно, что вы особым образом относитесь к мадемуазель…

— Откуда вам это известно?

— Она сама как-то обмолвилась. Мы ведь были дружны с ней.

— Были!.. Потом вы оказались в полиции, и дружба, как я предполагаю, закончилась.

— Напротив. Именно в полиции я осознал всю сложность положения бывшей примы.

— Вас били?.. Рвали ногти на пальцах? — хмыкнул Гришин.

— Бог миловал. Но я побывал в пустых холодных четырех стенах, и этого было достаточно, чтобы представить возможную драму госпожи Бессмертной.

Егор Никитич снова налил себе водки, выпил, занюхал хлебом.

— Красиво говорите, но я почему-то вам не верю, граф… Почему?

Тот неловко пожал плечами.

— Поверьте, я пришел с самыми добрыми намерениями, Егор Никитич.

— И в чем они заключаются?

— Я хочу разыскать мадемуазель. Разыскать и спасти… Увезти из города, дать ей денег, разъяснить ей самой весь ужас обстоятельств. Это необходимо сделать, Егор Никитич!.. И вы обязаны мне помочь.

— Прежде всего, никому ни в чем я не обязан. А затем — с чего вы взяли, что мне известно местонахождение артистки?

— Мне так казалось.

— Креститесь, когда кажется, граф… — Гришин помолчал, взвешивая что-то, удивленно хмыкнул. — Хотя, черт его знает, может, в ваших словах и есть правда, — он поднял тяжелую голову, уставился мутными глазами на гостя. — Я сам для себя являюсь загадкой… Во мне живут два существа — алчное и сострадающее. Алчное вполне объяснимо: бедность и неопределенность семьи. Сострадание?.. Здесь полный мрак… По идее, я не имею права никому сострадать. Я — безжалостный карающий меч ничтожной власти. Да, власть ублюдочна, тем не менее я обязан ломать кости и рубить головы. И вдруг сострадание… Пытался помочь воровке и от ничтожности своей едва не застрелился. Теперь пытаюсь спасти дочь воровки. И не просто дочь — террористку и, по сути, убийцу! И вдруг сострадание. Сострадание, которое также может привести к печальному концу. Почему так, граф?

— Загадка русской души… Хотя почему только русской? К примеру, князь Икрамов, туземец по сути, вдруг также выразил свое сострадание к бывшей приме.

— Господин Икрамов?.. Начальник сыска, и — сострадание?

— Представьте. И даже просил передать мадемуазель о его искреннем беспокойстве.

— Простите, граф, но вы идиот… Или провокатор! И вообще вы мне глубоко неприятны.

— Если я так вас раздражаю, мне лучше уйти.

— Да? — пьяно удивился следователь. — Но вы, кажется, обещали прокатить мою дочь!