Брызги шампанского - Михаил Черненок

– Под конец, когда Вован попросил у Лизки еще две бутылки, друг сердито сказал ему: «Завязывай, керя, возлияние. Нам еще заказ предстоит выполнить».

– Какой «заказ»? – ухватился Слава.

– Кто их знает какой, – Замотаев тоскливым взглядом посмотрел в сторону лугов, откуда продолжали доноситься редкие выстрелы, и внезапно воскликнул: – Кеша, глянь! Василь Василич с охоты топает.

С луговой стороны села из переулка напротив избы Упадышева вышел рослый пожилой мужчина в охотничьих доспехах. Издали он здорово смахивал на богатырски сложенного Егора Захаровича Ванина. Не хватало только белой окладистой бороды.

– Привет, Василич! – звонко прокричал Упадышев. – С удачей тебя!

– Здорово, орлы, – басовито ответил мужчина и похлопал широкой ладонью по четырем крупным уткам, свисавшим под патронташем от пояса до колен. – Сегодня стрелял ловчее, чем на прошлой зорьке. Норму почти выполнил.

– Присядь с нами. Передохни.

– В моих годах передохнуть не лишне.

Мужчина подошел к лавочке, снял с плеча двуствольное ружье и сел рядом с Замотаевым. Лукаво прищурив большие навыкате глаза, усмехнулся:

– Что, брат Григорий, волосы болят?

– Побаливает башка, конечно, – признался Гриня.

– Зачем такие космы отрастил? Стригись под Котовского, как я, никакой боли с похмелья знать не будешь.

– Там, у твоего свата, не осталось лекарства, чтобы хоть малость поправиться? – мигом закинул удочку Кеша.

– Пол-ящика в подполе стоит. Сейчас мы раскрутим Ефима Ивановича на всю катушку, – мужчина глянул на Голубева. – Тоже маешься?

– Не, он из милиции, – быстро сказал Кеша. – У них с этим делом строго.

Пришлось Голубеву представиться и поведать о причине, которая привела его в Раздольное. Мужчина назвался Кафтанчиковым Василием Васильевичем. Пенсионер. Живет в Новосибирске. Приехал на недельку к свату в гости, чтобы, главным образом, поохотиться. Ни отца, ни сына Гусяновых он не знал и сообщение об убийстве воспринял равнодушно. Дескать, в охотничьей практике случаются трагедии и пострашнее.

Когда Слава поинтересовался у Кафтанчикова, где он провел вчерашнюю утреннюю зорьку, Василий Васильевич рассказал, что впотьмах хотел устроиться возле сухой березы на берегу озера Долгого, но там уже сидел какой-то охотник. Пришлось идти ближе к Раздольному, на озеро Круглое. Здесь тоже не повезло. На Круглом охотников оказалось больше, чем на Долгом. Тогда он выбрал место у черемухового куста на утином перелете между этими озерами и с рассветом открыл стрельбу. Стрелял плохо. Выпалил весь патронташ, а сбил всего двух селезней.

– Чем вызвана такая неудача? – спросил Голубев.

– При стрельбе влет на открытии сезона я всегда стреляю скверно, – признался Василий Васильевич. – Растренировка сказывается. А тут еще долго бродил туда-сюда. Понервничал и стал палить в небо, как в копейку.

– Какой дорогой шли вчера к Долгому озеру?

Кафтанчиков показал на переулок:

– Вот здесь. Затем по проторенной тропе через кусты вышел прямиком к сухой березе.

– По пути или на лугах никого не встретили?

– От деревни впереди меня вроде бы кто-то шел. В темноте не видел его, но запах табачного дымка порою чувствовал.

– Самосада?

– Нет, душок был ароматный. Не могу сказать, папиросы или сигареты, но не самосад – это точно.

– Сами не курите?

– Бог миловал. Никогда табаком не грешил. Поэтому запахи ощущаю не хуже породистой ищейки.

– И куда впоследствии тот курильщик делся?

– То ли прошел дальше вдоль Долгого озера, то ли куда-то свернул в сторону. Когда я подходил к сухой березе, табачный запах исчез совершенно.

– Голосов никаких не слышали?

– Если не считать тот голос, который спровадил меня от березы, никого больше не слышал. По луговой дороге какая-то, судя по фарам, легковая машина от Раздольного в даль лугов проезжала. Потом, развернувшись, тихо поползла назад.

– За стогом у сухой березы она не останавливалась?

– Когда развернулась вдали, вроде бы постояла недолго, а потом я уже не наблюдал за ней. Приближение зорьки поджимало. Ушел оттуда подыскивать подходящее место…

На этом Слава Голубев и попрощался с собеседниками. Ни с Кафтанчиковым, ни с «закадычными дружками» ему больше разговаривать было не о чем.