Синдром Медеи - Наталья Солнцева

– Значит, вас не устраивает предложенное нашим агентством жилье? – настроился на деловой лад Жорж. – Чем же, позвольте узнать?

Грёза нервно пожала плечами, комок в горле мешал ей говорить.

– Дело не совсем в этом, – выдавила она, поднимая на него глаза цвета перезрелой вишни. – Мне сейчас недосуг объясняться с вами. На работу пора.

«Ваши старушенции живут рядом – не волнуйтесь, не опоздаете!» – с досадой хотел возразить Глинский, но что-то удержало его от очередной бестактности. Разговор не клеился, а в таких случаях его следовало перенести на другое время. Появятся новые реалии, и возможно, удастся…

Тут Жорж сообразил, что он не выполнил поручения патрона, не проявил должной заботы о страждущей, и еще больше разозлился. Плевать! Потом он наверстает упущенное.

– Хорошо, – кивнул он, вставая с ветхого кресла с продавленным сиденьем. – Я удаляюсь. Зайду в другой раз. А вы, будьте любезны, обдумайте наше предложение.

Грёза с облегчением проводила гостя в прихожую. Она не зажигала света, чтобы не так бросались в глаза ободранные стены и желтый потолок.

Словно желая отыграться за неудачный визит, Глинский нахально щелкнул выключателем. Хозяйка квартиры ахнула и прижала ладошку к губам… Ее глаза остановились не на нем, а на чем-то, расположенном позади него.

Молодой человек оглянулся, но ничего из ряда вон выходящего не заметил. Странная девица! У нее все в порядке с головой?

– Что с вами? – с иронией поинтересовался он. – У меня за спиной крылья выросли?

– Г-где вы это взяли? – дрожа словно в лихорадке, вымолвила она.

– Да что там такое? – не выдержал Жорж, поворачиваясь.

Барышня в ужасе уставилась на полку этажерки, словно увидела на ней самого черта. Стопка газет, платяная щетка и прочие мелочи не могли бы ее испугать.

– Вон… та шахматная фигурка… откуда она у вас?

– Какая еще фигурка?

Только после ее слов Глинский обратил внимание на изящную статуэтку из дерева и слоновой кости, которая примостилась между газетами и массивной металлической пепельницей.

– Король, – пробормотал он, беря в руки фигурку. – Весьма занятно.

– Это вы принесли?

– Я?

«У нее определенно нарушена психика, – подумал Жорж. – Вот почему она так напряжена, так неадекватно на все реагирует. Теперь мне понятно ее поведение».

– Его здесь не было! – сверкая глазами, твердила Грёза. – Его вообще не было! Откуда он взялся? Вы принесли его!?

– Послушайте, – терпеливо, почти ласково заговорил Глинский. – Успокойтесь. Принести вам воды?

– Нет! Не подходите… не двигайтесь… Кто вы такой?

Глинскому хотелось покрутить пальцем у виска, выразив таким образом свое отношение к ситуации, но он был воспитанным человеком, поэтому просто хмыкнул и пустился в длинные подробные объяснения: эту фигурку короля он впервые видит… произошло недоразумение…

Грёза, похоже, уже никуда не спешила. Она забыла о работе, о подопечных, которым пора принимать лекарства, и пожирала глазами то белого шахматного короля, то силуэт учтивого, элегантного гостя.

* * *

Ольга никогда никому не подражала, она была единственной в своем роде, уникальной. Это не принесло ей счастья. Может быть, секрет в том, чтобы быть, как все?

В дождливую погоду у нее начинали ныть кости в местах сросшихся переломов, но она даже радовалась телесной боли, которая заглушала боль душевную. Дожди, туманы… пусть они заволакивают этот коварный, обманчивый город. Санкт-Петербург, Петроград, Ленинград, снова Санкт-Петербург – колесо бытия сделало оборот и вернулось на круги своя. А вдруг оно вовсе никуда не двигалось? Просто люди живут иллюзиями, которые бесконечно повторяются…

Когда-то Фэд рассказывал ей, что царь Петр назвал новую столицу в честь христианского апостола Петра, который слыл хранителем ключей от рая. Крепость, построенная в дельте Невы, открывала России выход к морю. Ольга подумала тогда, что этот город открыл для нее райские врата. Наверное, так и случилось, ведь на его улицах она встретила единственного возлюбленного.

Полюбить одного на всю жизнь или на все жизни – это благословение или проклятие? Раньше она была уверена в первом, а теперь убедилась во втором. Великое благо обернулось сокрушительным несчастьем.

– Я все бросила к его ногам, – шептала Ольга, пытаясь забыться коротким спасительным сном. – А он все отверг, от всего отказался! Ради чего?

Весь ее мир рассыпался, все ее мечты рухнули. Не нужная ему, она стала не нужна и себе.

– Что у тебя за любовь такая, Оленька? – спрашивала ее мать, умирая. – Я понять хочу, чему ты не смогла научиться? Почему ты горе мыкаешь?

Разве Ольга сама знала – почему? Такая уж она уродилась. Наверное, злая фея склонилась над ее колыбелью, напророчила, накликала ей лихую долю.

Не раз и не два пробовала Ольга поведать матери о том, как рвется на части ее сердце, истекает черной от тоски кровушкой, да так и не сумела. То, что она чувствовала, не укладывалось в слова, не облекалось в образы… видимо, истина лежала за пределами человеческого языка и привычных форм. Ее можно ощутить, но нельзя выразить. И Ольга перестала говорить о любви. Последней ее молитвой стала жажда покоя – желание вырвать из сердца острую, отравленную горечью стрелу, забыть то сладостное, роковое время, когда она держала в руках ключи от рая. За вожделенными вратами оказалось не то, что Ольга рисовала в своих мечтах. Совсем не то.

Теперь родной город стал казаться ей «градом Антихриста» – правду вещали пророки три столетия назад, правду говорили юродивые и кликуши на базарных площадях и кладбищах: «Быть Петербургу пусту!» Пойдет с неба дождь, поднимутся волны, Нева выйдет из берегов и страшный потоп смоет с лица земли творение царя, поправшего веру.

Так же, как раньше, Ольга любила все, связанное с Фэдом, так же она все это и возненавидела: улицы и дома, которые ему нравились, разводные мосты, белые петербургские ночи, живопись, краски и кисти, художников, музыку, оперу, бухгалтерию и даже себя прежнюю.

– Господи-и-ии… – стонала она, сжимая зубы. – За что ты меня караешь?

На самом деле она никогда не была религиозной и обращалась к Богу чисто символически, как многие люди, отчаявшиеся и разуверившиеся в земной благодати. Они начинают взывать к высшему милосердию, когда все силы исчерпаны и