Дрянь погода - Карл Хайасен

Торговец баюкал на брюхе «ремингтон». В пупке у него набралась лужица пота.

– А ты об этом подумаешь. Все одинаковые.

– Я и о раке думаю, только он меня не заводит.

В Тони Торресе Эди привлекало одно – его золотые часы «Картье». Только на них, наверное, такая безвкусная гравировка, что никому втихую не толкнешь.

– У тебя были лысые мужики? – спросил Тони.

– Нет. А ты шанкр видел?

Торговец засопел и отвернулся.

– Кто-то у нас в дурном настроении.

Эди порылась в сумочке и спряталась за черными «Рэй-Банами». Дробовик нервировал, но она решила не дергаться. Старалась не замечать летнего зноя, неумолчного воя пил и грохота самосвалов, шуршанья газеты Тони Торреса. Жаркое солнце помогало представить изрезанные дюнами берега на курорте Виньярд и частные пляжи Маналапана.

Ее грезы прервались шагами на другой стороне улицы. Эди надеялась, что вернулся Щелкунчик, но там оказался человек с двумя маленькими таксами.

Эди почувствовала руку Тони у себя на локте и услышала голос:

– Милая, натри мне, пожалуйста, плечи «Бронзой».

Эди вскочила со стула и перешла через дорогу. Человек наблюдал, как таксы писают на пенек от почтового ящика. Печально ссутулившись, он держал ненатянутые поводки в одной руке и, против ожидания, не приосанился с появлением красивой женщины.

Эди сказала, что собачки просто прелесть. Нагнулась их погладить, и таксы одновременно опрокинулись на спину и принялись ерзать, как червячки на сковородке.

– Как их зовут?

– Доналд и Марла, – ответил человек. Он был невысок и изящен, как доменная печь, одет в персиковую сетчатую рубашку и слаксы цвета хаки. – Вы живете в этом доме?

Заметив, как Тони Торрес пристально наблюдает за ними из шезлонга, Эди спросила незнакомца, не является ли он представителем страховой компании «Среднезападный Ущерб».

– Ну да, – насмешливо ответил человек и показал на собак: – А это мои коллеги из «Меррилл-Линч».

Таксы уже вскочили и, виляя попками, облизывали голые лодыжки Эди.

Человек повел раздвоенным подбородком в сторону Тони Торреса и спросил:

– Ваш родственник? Вы ему жена или сестра?

– Вот еще! – Эди картинно содрогнулась.

– Чудненько. Тогда мой совет: вали-ка, на хрен, отсюда подальше.

Мысли у Эди разбежались. Она посмотрела в оба конца улицы, но Щелкунчика нигде не было.

– Какого черта мнешься? – Человек сунул Эди в руку оба поводка. – Вперед.

Августина разбудили запах кофе и звяканье посуды – в его кухне замужняя женщина готовила завтрак. Похоже, самое время оценить ситуацию.

Отец сидит в тюрьме, мать уехала, звери покойного дядюшки разбежались и бродят среди невинных горожан. Сам Августин тоже свободен – в полнейшем и грустнейшем смысле этого слова. Абсолютно никакой личной ответственности. И как объяснить Бонни Лэм это положение?

Отец был рыбаком и попутно перевозил наркотики, пока его не арестовали у острова Андрос.

Мать уехала в Лас-Вегас и вышла замуж снова. Ее нынешний супруг – тенор-саксофон в оркестре Тони Беннетта.

Последняя подружка работала моделью ног в большом чулочном концерне. Накопив денег, купила дом в Брентвуде, Калифорния, и там делает минет лишь обрезанным агентам киноактеров и случайным режиссерам.

А что насчет вас, спросит миссис Лэм. Чем вы зарабатываете на жизнь?

Читаю банковские счета.

Миссис Лэм выкажет вежливое любопытство, и придется рассказать ей об авиакатастрофе.

Это случилось три года назад, когда я улетал из Нассау после того, как навестил своего старика в тюрьме Фокс-Хилл. Что пилот пьян, я понял, лишь когда наш двухмоторный «Бичкрафт» врезался в вертолет береговой охраны, стоявший в ангаре аэропорта Опа-Лока.

Потом три месяца и семнадцать дней я спал в палате интенсивной терапии больницы имени Джексона. А когда очнулся, был уже богатым. Страховое агентство чартерных воздушных перевозок уладило инцидент с адвокатом, которого я не знаю и по сей день не встречал. Поступил чек на восемьсот тысяч долларов, и я, к своему удивлению, разумно их вложил.

Миссис Лэм, если я верно ее оценил, спросит: так а чем же вы все-таки занимаетесь?

Честно говоря, я и сам не знаю…

Беседа, состоявшаяся за ветчиной с французскими тостами, прошла не совсем так, как это предполагал Августин. Когда он закончил, Бонни Лэм посмотрела на него поверх чашки с кофе и спросила:

– Тот шрам у вас после аварии?

– Какой шрам?

– Внизу спины, похож на букву «У».

– Нет, – сдержанно ответил Августин, – это другое. – И мысленно пометил себе: не разгуливать без рубашки.

Убирая со стола, Бонни спросила об отце.

– Его выдали Багамам, – сказал Августин. – Но он предпочел бы Алабаму.

– Вы с ним близки?

– Конечно. Между нами всего семьсот миль.

– Часто видитесь?

– Как только мне захочется испортить себе настроение.

Августин часто мечтал, чтобы крушение стерло из его памяти то посещение тюрьмы Фокс-Хилл. Однако не стерло. Наверное, они должны были говорить об экстрадиции, о поиске мало-мальски приличного адвоката в Штатах, о возможности договориться с обвинителями, чтобы старик все же выбрался из тюрьмы до скончания этого века.

Но отцу на свидании хотелось говорить совсем о другом. Он просил сына об услуге.

– Помнишь Мудю? Он задолжал мне за часть товара.

– Ответ отрицательный.

– Перестань, А.Г. Мне адвокатам платить. Возьми с собой Ссыкуна и Гориллу. Мудей они займутся. Но не деньгами. Деньги я только тебе доверю.

– Пап, я просто не верю своим ушам. Это невероятно…

– Да ты съезди в порт Нассау. Посмотри, что они сделали с моим катером. Горилла рассказывал, сняли радар и всю электрику.

– Ну и что? Ты все равно не умел ими пользоваться.

– Слушай, умник, у меня был пожар на борту. Среди, черт возьми, ночи!

– Все равно еще надо суметь пришвартовать шестидесятифутовый ярусный тунцелов на глубине девять дюймов. Как тебе это удалось?

– Не смей так с отцом разговаривать!

– Взрослый человек – а водится с личностями, которых зовут Ссыкун и Горилла. Видишь, к чему это привело?

– А.Г., я бы и дальше предавался воспоминаниям, но надзиратель говорит, что время на исходе. Сделай, как я прошу. Повидайся с Генри Мудей в Биг-Пайне. Что тут такого?

– Жалкий.

– Что?

– Говорю, ты жалок.