Синдром Л - Андрей Остальский

1

Я увлеклась собственным рассказом, расчувствовалась, даже не сразу заметила, что Нинка недоверчиво крутит головой.

— По-моему, Сашка, ты у меня баронесса все-таки, — говорит.

Я нахмурилась, смотрю на нее недоуменно, даже с раздражением. Что это еще за глупости такие она несет.

— Какая баронесса? О чем ты, подруга?

— Баронесса Мюнхгаузен, вот какая!

И смеется. Демонстрирует, что тоже на литературные аллюзии способна. Не все же мне одной ими баловаться… Но только глупо у нее это выходит, честно говоря.

Махнула я рукой.

— Не веришь, не надо. И рассказывать дальше не буду. Мне даже легче…

— Не обижайся! — поменяла тактику Нинка. Даже за руку меня взяла проникновенно. Говорит:

— Ну просто действительно это кажется невероятным… В наше-то время… Это в фильмах только бывает — похищения и всякое такое… Но я слышала, что на Кавказе до сих пор случается — невест похищают…

— Ах, каких невест, — говорю, — каких невест! Если бы! Это чеченские сепаратисты были…

Нинка даже поперхнулась.

— Кто?! Какие еще сепаратисты? И что им за нужда была тебя похищать?

— Ну как… единственная и горячо любимая дочь президента Академии наук, всемирно известного ученого… Резонансная могла выйти штука… Самое смешное, что они понятия не имели, что ровно к тому моменту Фазера моего из Академии турнули… Когда я им об этом сказала, они не верили, думали, я вру… Снимали-то его по-тихому. Долгое время даже в печати ничего об этом не было. Когда все-таки убедились, что я говорю правду — в «Известиях» заметка про выборы нового президента появилась, я думала, может, они меня отпустят по этому случаю… Но куда там…

— И что, что было потом? Как ты спаслась-то? — Глаза у Нинки загорелись, вроде поверила наконец.

Я встала, налила нам обеим по полному бокалу муската. Свой выпила залпом и сказала:

— Ты слышала, что такое Ливанский синдром? Его еще Стокгольмским называют.

— Стокгольмский? Кажется, что-то такое слыхала… Какая-то болезнь хитрая, что ли?

— Болезнь… почти… психологическое извращение… но это я сейчас так рассуждаю, а в то время… Чернявый мой, Рустам, сумел меня в себя влюбить… Нет, это даже не влюбленность была, а хуже… гораздо хуже… Больная одержимость… Странная такая штука… Синдром этот… Ненавидела я его поначалу страшно, руку один раз искусала так, что кровью всю комнату залило… У него на всю жизнь шрамы остались. Но именно после этого я вдруг стала ощущать что-то такое… какую-то зависимость. Не могу объяснить. Точно я, выпив его крови, заразилась чем-то.

— Как у вампиров! — воскликнула Нинка.

— Вот именно, мне это и самой в голову приходило. Даже нравилось так думать. Что-то такое замкнуло в голове — стало нестерпимо хотеться укусить его снова.

Нинка реагировала на это уже не словами, а звуками.

— Ч-ч…

Только и смогла произнести. И рот рукой зажала. А глаза стали круглые-круглые. Как у дуры. Я еще подумала: а может, она и есть простая, обыкновенная дура? Перед кем я тут распинаюсь и зачем? Но мысль эту я тут же отогнала, как недостойную ситуации.

— Да, да, представь себе! Лежала часами, отвернувшись к стенке, и воображала, как кусаю его. Как зубы мои вонзаются в его плоть… в руку, ногу, в живот… о-о, у него такой замечательный плоский, сильный, мускулистый живот… Я таких не видала никогда… Какое наслаждение вонзиться в него зубами… И кровь красная-красная брызнет… и я вся в его крови… целую его в лицо… и все лицо его красивое, надменное — в крови, и он пугается… но поздно… я кусаю его губы… О-о, у него, мерзавца, такие губы были чувственные… Я глаз от них оторвать не могла. Он, по-моему, смущался слегка… хотя ему смущение совсем не свойственно. Но тут он просто не знал, что и думать, что мои взгляды значат. Один, без сопровождения, в комнату, в которой меня держали, больше не заходил. И даже в присутствии других держался от меня подальше, невольно руку прятал за спину. Боялся, гад. Рука у него долго в бинтах была. А когда бинты сняли, под ними обнаружились те самые шрамы. Безобразные, красно-белые. Вздувшиеся такие рубцы. И он снова руку прятал за спину. Чтобы я не видела, чтобы не торжествовала. Не радовалась. А я на руку не особенно-то и смотрела. Все больше на губы. Наконец однажды он не выдержал, говорит:

— Объясни, что это значит? Что ты смотришь так?

Я свои губы облизала и говорю:

— Как? Как я смотрю?

— Ну, тяжело как-то… И все мне в рот… как будто…

— Да, — говорю, — мечтаю я…

— Мечтаешь? О чем?

— А ты наклонись, я тебе скажу на ухо. А то вслух не могу. Вдруг услышит кто-нибудь.

— Ну уж нет, я уже имел удовольствие близко оказаться…

— Тоже мне, джигит! — говорю. — Бабу боится! Даже подойти робеет, бедняга…

Всю болтовню про чеченскую борьбу за независимость я пропускала мимо ушей, хотя они и пытались меня агитировать с самого начала. Но потом… Нет, погоди, я сбиваюсь… Давай вернемся назад, к тому времени, когда я смогла укусить Рустама во второй раз…

— Ты опять его укусила? Но как же ты смогла? Неужели его уговорила наклониться?

— Ага, — сказала я. — Знала, чем его самолюбие задеть.

Тут я снова поднялась и налила себе еще мускату. Потом продолжила:

— Только он наклонился, я ему шептать стала всякие такие слова приятные: «…такой ты красивый… губы у тебя такие…» И он уже заулыбался, гад, чуть не мурлыкал от удовольствия. Расслабился… И тут я его — бац!

— Ой, да ты что, — заверещала Нинка, и от страха даже на диван с ногами забралась.

Мне стало нравиться, как она реагирует, как переживает. Но виду я не подавала. Продолжала спокойным, равнодушным тоном, как будто о прогулке в лес рассказывала.

— До губ я, понятное дело, достать не могла, но в ухо, когда он расслабился, впилась глубоко и крепко… Умирать буду, не забуду, как зубы мои в него входили… Как хрящик в ухе хрястнул.

— Какой ужас! — вскричала Нинка. — И что, неужели за это они с тобой ничего не сделали?