Тайна персидского обоза - Иван Любенко

Бревенчатое здание лазарета строилось еще в первые годы основания крепости и в те стародавние времена состояло из трех больших и двух малых комнат. За последние десятилетия к дому приросли новые, частью деревянные, а кое-где и каменные пристройки. Оштукатуренное и выкрашенное в один серый цвет длинное одноэтажное сооружение, именуемое госпиталем, или лазаретом, с узкими, будто бойницы, окнами весьма напоминало батальонную казарму, но другого лечебного учреждения в городе не было.

У больничных дверей Ивану Авдеевичу пришлось посторониться: два солдата-санитара несли на парусиновых носилках покойника, накрытого рогожей. Одна нога усопшего соскочила вниз и пяткой волочилась по земле, но до этого никому не было дела. В узком полутемном коридоре с низким деревянным потолком Самоваров почти столкнулся с Лисовским. Всклокоченная куафюра полкового врача свидетельствовала о том, что он, видимо, совсем недавно снял головной убор и еще не успел привести себя в порядок.

— Вы, случаем, не ко мне? — глядя поверх очков на вошедшего господина, поинтересовался Максим Емельянович.

— К вам, доктор.

— Прошу, — лекарь провел следователя в маленькую комнатушку, отгороженную досками от основного помещения.

— Вы сами решили обратиться или по рекомендации? — не узнавая в пациенте вчерашнего знакомца, поинтересовался эскулап.

— Сам.

— Какие жалобы?

— Страдаю одышкой, хотя комплекция у меня, как и у многих других…

— Да что вы говорите, милостивый государь, — не дослушав надворного советника, перебил полковой врач. — Вот представьте себе, разразилась самая что ни на есть природная катаклизма: дождь проливной, ветер свирепствует, а по лужам идут двое. У них ни зонтов, ни калош, ни какой-нибудь приличной непромокаемой одежонки. А путь-то долгий. Вот наконец пришли они домой. Оба чайком горяченьким да малиновым вареньицем побаловались. Легли спать. Наутро один здоров-здоровехонек и снова на службу отправился, а другой «кхе-кхе» — кашляет, чихает, и ничто ему уже помочь не может. Так болезный и упокоился навеки. А почему? Да потому, что у всякого организма собственная надобность имеется. Что одному во благо, то другому во вред. Может, его не чаем, а водочкой поить надо было? А? Кто знает? Habent mortalia casum, — подняв вверх все тот же палец с черным отбитым ногтем, заученно протараторил полковой лекарь.

— «Все преходящее подвержено случайностям», — перевел Иван Авдеевич.

— Да-да, верно-верно, — доктор смотрел на Самоварова поверх очков с некоторой растерянностью, тщетно пытаясь что-то вспомнить. Но, видимо, устав от бесплодных попыток, спросил: — Скажите, а мы с вами раньше нигде не встречались?

— Как же, Максим Емельянович. Вчера, в доме у полковника Игнатьева.

— Ах да, конечно же, помню, помню. Вы ревизор из Петербурга, так?

— Именно.

— Вы уж не обессудьте, запамятовал. Да и не удивительно — работы, знаете ли, невпроворот. Ну что ж, давайте приступим к осмотру — помнится, у меня было подозрение на… на…

— На грудную жабу, доктор. Да бог с ней… У меня к вам есть несколько вопросов. Да вы присядьте, господин Лисовский.

Услышав официальное обращение, врач поник, как догоревшая фосфорная спичка, сгорбился и, кажется, стал меньше ростом. В его глазах мелькнул тусклый оттенок грусти, свойственный любому маленькому чиновнику, всегда знающему свое место. Он покорно опустился на стул, положил руки на колени и обиженным голосом тихо спросил:

— И какова же будет материя нашего разговора?

— Видите ли, Максим Емельянович, я хочу разобраться в одном чрезвычайно запутанном финансовом деле, и, по всему вероятию, вы могли бы мне помочь.

— Слушаю.

— В начале октября, как раз когда в Ставрополь прибыл фурштат из Тифлиса, в одном из складов случилась довольно крупная недостача. Тогда же из морга выносили трупы холерных… Скажите, вы руководили их дальнейшим погребением?