Братство выживших - Андрей Троицкий

Азербайджанцы тронулись в путь не сразу. Потребовалось более получаса, чтобы кое-как, на скорую руку, замести следы. Оставить на пустынной дороге два ментовских трупа – это верное самоубийство. Убитых полицейских обязательно найдут. Возможно, это произойдет совсем скоро, и тогда перекроют район, все пути, все дороги, и выбраться отсюда будет непросто.

Трупы затолкали в багажник, «Форд» откатили в придорожные кусты, ножами срезали с елей ветки, лапником кое-как замаскировали машину. Раненого Баладжанова наскоро перевязали бинтами из аптечки и положили на заднее сиденье полицейского «Москвича». Пока грузили в багажник «Форда» трупы ментов, возились с раненым, Валиев и Хусейнов перепачкались в крови чуть не по уши. Хорошо, взяли с собой пару пузырей минеральной воды. Поочередно поливали друг другу на руки, смыли кровь. Однако бурые пятна остались на светлых сорочках и брюках. Но не до трусов же раздеваться…

Валиев сел за руль «Москвича», сверился с картой и погнал машину по дороге. На заднем сиденье стонал и ворочался Баладжанов. Сперва он просил пить. Влив в себя остатки минеральной воды, успокоился, но только на минуту. Потом захотел курить. Хусейнов протянул ему горящую сигарету. Баладжанов затянулся, но тут же закашлялся, выплюнул окурок изо рта и сказал:

– У меня повязка сползла с груди.

Пришлось остановиться. Хусейнов перебрался на заднее сиденье, положил голову раненого себе на колени и стал копаться с повязкой, поправляя съехавшие на сторону бинты, но они размокли и перекрутились.

– Господи, скорее бы я сдох, – пробормотал Баладжанов. – Этот мент убил меня. Скорее бы уж я откинулся…

– Да это пустяковая рана, – сказал Валиев, но голос звучал фальшиво. – Потерпи немного. Кровь свернется, успокоится…

Надо было ехать, но Валиев не тронул машину с места. Он передал свежий валик бинтов Хусейнову и ждал, когда тот наложит новую повязку. Баладжанов кашлял взахлеб. На губах выступила розовая пена.

– Надо что-то подложить ему под спину, иначе он захлебнется. Черт, ничего нет под рукой, – тяжело вздохнув, Хусейнов полез в карман, раскрыл нож-бабочку и начал срезать мокрые бинты, но одному ему было не справиться с раненым.

Валиев скрутил из ваты длинный плотный жгутик и, низко наклонившись, засунул вату в пулевое отверстие. Затем приподнял Баладжанова за плечи, а Хусейнов, просовывая руки под его спину, наложил повязку, завязав на груди аккуратный бантик.

Баладжанов стонал от боли, но сознание не терял.

– Скоро я отмучаюсь, – повторял он. – И вас перестану мучить.

– Ничего, – ответил Валиев. – Мы уж как-нибудь потерпим. И найдем врача. Может, в той деревне, куда едем, есть врач.

«Москвич» несся по дороге, оставляя за собой высокий шлейф серой пыли. Машину трясло, бросало из стороны в сторону. Подвеска, кажется, готовая развалиться, тонко скрипела. Коробка передач издавала ни на что не похожее металлическое мычание.

Баладжанов стонал в голос, что-то шептал, поминал мать и никак не хотел успокоиться.

– Потерпи, – шептал Хусейнов. – Немного потерпи.

Он лег на раненого животом, не давая тому вертеться. Но Баладжанов уже так ослаб, что вскоре и сам оставил попытки перевернуться на бок, только кашлял и хрипел не переставая, выпускал изо рта струйки розовой слюны.

Как и было договорено, Семен появился на пороге дома дяди Коли ровно в шесть вечера. Орудия будущего убийства – наточенный топор, штык и финский нож – он положил в ведро, поклажу оставил в сенях, бросив поверх ведра джутовый мешок из-под картошки. Войдя в комнату, где за столом уже сидели хозяин и пьяненький московский гость, Семен изобразил нечто вроде полупоклона, протянул и с чувством пожал руку Тимонина.

– Присаживайся, раз пришел, – обратился к нему дядя Коля. – Я как раз картошечки сварил. Вон, с постным маслицем, с огурчиком.

– Спасибо, – отозвался Семен. – Если только вам не помешал…

– Садитесь, какие уж там церемонии. – Тимонин показал Семену на свободный стул. – Располагайтесь поудобнее.

– А я вижу, чья-то машина стоит, – начал оправдываться Семен. – Думаю, к дяде Коле гости приехали. Надо зайти, по-соседски. У нас в деревне так положено. Сюда гости не часто приезжают.

Перейдя от слов к делу, он распахнул пиджак, выудил из внутреннего кармана поллитровку и поставил на стол. Тимонин радостно воспринял появление новой бутылки, потер ладони одна о другую и рассмеялся. Вместо бутылки мутного паршивого самогона ему виделся штоф виски «Белая лошадь».

– Хороший напиток, – довольно проговорил он. – Люблю виски. Особенно «Белую лошадь».

– А, не слышу? – крикнул Семен.

– Говори громче, – пояснил дядя Коля. – Кричать надо, человек на ухо немного тугой.

Он разлил по рюмкам самогон, – нужно пить ударными темпами, чтобы Тимонин, уже хмельной, совсем окосел и окончательно потерял способность к сопротивлению, – и прогудел:

– Предлагаю поднять тост за гостя. Чтобы почаще к нам, темным людям, заглядывал.

– Спасибо, – вконец растрогался Семен. – Большое спасибо.

Тимонин выпил стоя, сел, положил в рот кислый огурец.

Дядя Коля решил – пора.

Он отставил в сторону полную рюмку и, выйдя в сени, заглянул в ведро. Поочередно вытаскивая топор и ножи, проверил, остро ли Семен их наточил. Вышло в самый раз – хоть корову режь и разделывай, не то что человека. Затем вытащил из кармана кусок бельевой веревки, подергал за концы – прочная – и намотал ее на левую ладонь.

Широким шагом прошел в комнату и, встав за спиной Тимонина, набросил удавку на его шею. Семен тут же подскочил, бросился на гостя и ударил Тимонина кулаком по лицу.

Нападение было настолько неожиданным, что Леонид не сразу понял, что он на волосок от смерти. А когда понял, шансы отбиться оказались почти нулевыми.

Он хрипел, стараясь засунуть пальцы под веревку, сдернуть удавку, сдавливающую шею, пережимающую горло и пищевод, но жилистый дядя Коля не ослабил хватку. Капроновая веревка впилась в горло, а Семен, размахнувшись пудовыми кулаками, съездил Тимонина по лицу справа и слева. Леонид, превозмогая боль, болтал в воздухе ногами, мычал, давился слюной и кровью.

– Где портфель? – прошипел из-за спины Попов. – Говори, паскуда!

Но Тимонин физически не мог и слова выдавить. Кровь прикатила к лицу, ставшему бордово-синим. Он пучил глаза, глотал воздух раскрытым ртом, но воздух не проходил в грудь. Дядя Коля, сообразив, что уже основательно придушил гостя, слегка ослабил давление веревки на шею.