Детектив Киёси Митараи - Содзи Симада

воспроизведение и распознавание должно проходить легко. Ты сейчас живешь обычной жизнью, осознаешь существование этой кафешки, этого стола, стакана, и при этом тебе кажется странным, что ты не можешь вспомнить события, происходившие в прошлом. Вопрос в том, насколько глубоко записана информация. Твоя память хранит информацию о жизни, которая у тебя была до того, как с тобой что-то случилось, поэтому ты и смог адаптироваться к повседневной реальности.

* * *

Расставшись с Митараи, я вернулся домой. Что такое нарушение функции воспроизведения, я кое-как для себя уяснил. Если суммировать то, что он говорил, получалось, что я потерял память, лишившись сознания из-за физического воздействия или повреждения. Хотя «потерял» – слишком расплывчатое слово. Точнее будет сказать: «утратил возможность воспроизведения памяти». А может, и под влиянием какого-то психологического потрясения. Если вспомнить синяки на теле, здесь, скорее, первое, хотя, возможно, было и то, и другое.

Что меня беспокоило, так это – как там сказал Митараи, был какой-то термин, я его не запомнил – бегство в забвение. Могло быть так, что я, сам того не сознавая, отключил память, не желая будить неприятные воспоминания. Когда Митараи произнес эти слова – «бегство в забвение», – у меня внутри все похолодело. Старая рана? Я не желаю, чтобы она свербела у меня в душе, хочу, чтобы она подсохла, покрылась коркой. Не хочу играть роль героя. Пусть прошлое, которое откроется мне в Нисиогу, окажется самым обыкновенным. И тогда оно легко сольется с нашим с Рёко житьем. Уже со следующей недели.

Пока я сидел в раздумьях, за окном стемнело. Заканчивался первый день из четырех, которые Рёко отвела на поездку в Мацусиму. Она сказала, что вернется утром 2 августа. Вроде обещала в тот день после обеда выйти на работу. Может, к ее возвращению все как-нибудь образуется… Если выяснится, что я холостой, мы сможем с ней официально расписаться. Устроить в какой-нибудь маленькой церкви в Йокогаме скромную церемонию только для нас двоих. Можно будет пригласить Митараи. И всё. Правда, он, наверное, не захочет, скажет, что терпеть не может такие мероприятия… Ничего, уж как-нибудь уговорим, куда он денется. В церкви-то он вряд ли станет речи толкать. Это будет зрелище – Митараи в черном костюме, с торжественным видом… Кроме того, может, замужество повлияет на эмоциональное состояние Рёко, она успокоится и станет такой, как прежде. Во всяком случае, надежда на это есть.

Так или иначе, я не собирался больше оставаться в подвешенном положении. Рано или поздно все равно придется ехать. Не может же это продолжаться всю жизнь. Завтра! Еду завтра. И если даже там что-то пойдет не так, подумаешь, какое дело! Как-нибудь вырвемся и убежим. Все равно хуже, чем сейчас, не будет. Недалеко от дома сразу несколько станций. Маловероятно, что меня там кто-то ждет, но если все-таки что-то покажется подозрительным, прыгну в такси и рвану на другую станцию. А там на электричку – и домой. Все! Решено! Время действовать.

21

По счастливому стечению обстоятельств, следующий день – тридцатое – выпал на воскресенье. Когда я сошел с электрички на станции «Табата», часы на платформе показывали одиннадцать. До обеда было еще далеко. Я подкрепился сэндвичами, купленными в пристанционном киоске, и решительно, как в наступление на позиции противника, двинулся по адресу: Нисиогу, 1-21-18.

В отличие от того дня, когда я приезжал сюда в первый раз, погода стояла хорошая, и даже от неспешной ходьбы на лбу выступил пот. В воскресенье улицы выглядели иначе, чем в будни. Торговая галерея была погружена в дремоту, зато в жилых кварталах, напротив, царило оживление. Лица своего я уже не прятал, потому что решился действовать, что бы ни случилось.

Перейдя через мост, повернул налево и пошел по улице, спускавшейся под уклон. Подождав на светофоре, перешел еще одну улицу, нырнул под другой мост, по которому проходила линия Тохоку-хонсэн. Чем дальше шел, тем сильнее ощущалась атмосфера торговых кварталов.

Скоро я оказался у того самого дома, украшенного вывеской: «Домашняя кухня «Сакура». Путь от станции показался гораздо короче, чем в первый раз, когда я вроде шел вдвое дольше. Может, дождь был виноват.

Магазины и лавочки отдыхали. Воскресенье. Темно-синие занавески, которые в будни вывешивали у входа, виднелись сквозь дымчатые стеклянные двери. Я встал в тени электрического столба, перевел дух и решительным шагом направился к дому. Ступил на деревянную лестницу и, отметая колебания, стал медленно подниматься по ступенькам. Лестница была старая и с каждым моим шагом скрипела все сильнее. Пахло пылью.

На площадке второго этажа было сумрачно. Лампа дневного света под потолком перегорела. Свет мигал только в конце коридора. Откуда-то слышались радостные детские крики. На стене в ряд висели деревянные почтовые ящики, такие же древние и почерневшие, как лестница. Однако ящика с фамилией Масико среди них не оказалось. Что же получается? Я даже не удосужился приладить на ящик табличку со своей фамилией? Где же четвертый номер? Сердце колотилось в груди так, словно вот-вот разорвется. Стало трудно дышать. Отсчет начинался из глубины коридора. Первый номер, второй, третий… А вот и четвертый. Прямо перед моим носом.

Правая рука, которую я держал в кармане, коснулась того самого ключа. Подойдет ли он к этой двери? Неужели за ней, за замызганным дверным полотном, живут моя жена и ребенок? Меня охватил жуткий страх. Сразу захотелось развернуться, броситься вниз и со всех ног бежать прочь.

Я достал руку из кармана. Она совсем затекла, стала как не моя. В ладони были зажаты два ключа. Они провалялись в ящике на заводе в Кикуна несколько месяцев. Первый, похоже, от машины. Второй – дверной. И вот я стою рядом с дверью. За ней тихо, ничего не слышно. Набравшись смелости, я сую второй ключ в замочную скважину…

А он не вставляется. Не лезет, и всё. Я перевернул ключ – толку никакого.

Неужели не тот?

Что за дела?! Я так и застыл на месте. И тут у меня словно зазвенело в ушах. Нет, на звон не похоже. А что тогда? Стрекот цикады?

Стоило так подумать, как послышался еще один звук – то ли скрип, то ли лязг, от которого чуть не остановилось сердце, – и дверь стукнула меня по сжатой в кулак правой руке.

– А-а! – вырвалось у меня.

Дверь приотворилась. Я быстро отпрянул в сторону. Дверь открывалась все шире, пока не уперлась в меня.

Из-за двери выглянуло лицо женщины. Недовольное и мрачное. Волосы на голове были сколоты маленькими черными заколками.