Зов Полярной звезды - Александр Руж

Заслуженный путиловский локомотив, остановленный на полном ходу, надсадно чадил и харкал паром. Над заиндевелыми карельскими березами висел серенький осенний день. Паровозный дым смешивался с низкими тучами, сажа хлопьями оседала на схваченную заморозком насыпь. По обе стороны дороги был только лес, никакого жилья.

Вадим и Барченко выскочили из вагона. К ним уже мчался на своих корявых ногах матрос Чубатюк.

– Все в ажуре, Сан Силич! – извергал он из луженой глотки многопудовые слова. – Там какая-то шантрапа… в гроб ей ведро помоев!.. пути подорвала. Шпалы внахлест, рельсы разворочены… Хвала святым помидорам, машинист вовремя успел ход застопорить.

– Жертвы есть? – первым долгом спросил Барченко.

– Нет. Все целы.

Вдоль состава уже табунились покинувшие свои теплушки пассажиры. Макар, загребая руками, проложил путь себе и Барченко, а заодно пристроившемуся в кильватере Вадиму.

Перед ряхой паровоза с намалеванной на ней звездой чернела глубокая ямина. До нее было саженей десять, машинист остановил поезд вовремя. Застопори он движение двумя-тремя секундами позднее, и локомотив свернул бы под откос, увлекая за собой связку вагонов. Искромсанные шпалы валялись как попало, некоторые одна на другой. Торчали закрученные в спирали рельсы.

К Барченко, припадая на деревянную ногу, подволокся дядька в прокопченной телогрейке и драном треухе, из-под которого выбивался украинский чуб-оселедец.

– Вы, мабуть, начальник? – вопросил надтреснуто.

– Я, – ответил Александр Васильевич. – А вы кто будете?

– Обходчик тутошний. Ось тамотки моя сторожка, – дядька взвил дряблую руку куда-то в сторону. – Я, как, значит, паровоз заслышал, сразу сюдой. А культяпка проклятущая скользит, даже на пузе прокатился…

– Ты мне нюни не развешивай! – сгреб его за шиворот Чубатюк и приподнял над землей. – Твою душу мать Колумба Христофора бабушку в лысый череп! Диверсию устроил, лизоблюд капиталистический? Шуруп беременный, кикимора Милосская… Ты у меня щас в страшных муках дохнуть будешь, раскудрить твою черешню!

Подвешенный в воздухе обходчик засучил всеми конечностями, заикал:

– Господин… чи то товарищ хороший… да разве ж то я?

– А кто? Отвечай, зад пятикорпусный!

– Часа эдак с полтора тому… сижу у себя в будке, чайком балуюсь… оно с морозцу-то чаек нутро почище горилки греет…

– Живее балакай!

– Так я ж и балакаю… Сидел, значица, чаек попивал. Вдруг чую: пол подо мною на сторону повело. Как при землетрусе… Я к путям, а тут вон оно что… – Он дрыгнул протезом, указывая на черную воронку.

– Что же возле колеи не остались? – ввязался в перемолвку Вадим, которому надоело стоять молча. – По правилам должны были поезда дождаться, сигнал подать.

– Я и остался. Постоял, мабуть, с час, закоченел. Дай, думаю, в сторожку схожу, погреюсь чуток. Поезда здесь редко ходят, без расписания. Кто ж его знал, что вы аккурат в энту минуту проходить бу…

– «Кто знал, кто знал…» – Чубатюк вознес обходчика к задымленным тучам так, что у того остаток фразы застрял в горле. – Чтоб тебе всю жизнь кактусы рожать, мякина ты матрасная! Да я тебя, злыдень тугоплавкий, козе в трещину…

Назревавшую расправу предотвратил Барченко:

– Отпустите его, Макар Пантелеевич. Видно же, что он не виноват.

Макар без охоты выпустил телогреечного дядьку, и тот грянулся оземь. Завозился, силясь подняться. Вадима кольнула жалость, подал руку.

– Никак белофинны опять проказничают? – проронил между тем Барченко, не то спрашивая, не то размышляя вслух.

– Они! Они самые, чтоб им пусто было! – с готовностью подхватил обходчик. – Больше некому. Тут на десять верст вокруг – ни души…

– И что нам теперь делать прикажете? Самим пути чинить?

– Зачем самим? Пошлите человечка в Лоухи, пущай сообщит. Пришлют ремонтную бригаду, дня за два все и поправят… Я бы сам сбегал, да где мне с моей кочерыжкой!

– Два дня? – Александр Васильевич что-то прикинул в уме, вздохнул. – Ладно, указывайте стезю, гонца изыщем.

– А что ее указывать? По шпалам, по шпалам – к станции и выйдете.

– Разрешите, я схожу, – попросился Чубатюк. – У меня ноги длинные и холоду не боюсь, едрит его перекись марганца…