Искатель, 2002 №5 - Станислав Васильевич Родионов

— А теперь?

— Если какая и появится, то выдерут с корнем.

Нужный разговор сам шел в руки. Капитану легче было поймать, чем вести тонкие беседы, да еще про белые кувшинки, да еще не объявив себя оперативником… Он счел уместным от кувшинок перейти к алкоголизму…

— Говоришь, бутылки бросают? Пьют, значит?

— В лодках или на острове. Больше пиво.

— И напиваются?

— На той неделе парень с девицей так нажрались, что он вынес ее из лодки, как тушу.

— И куда понес?

— К выходу.

— Какой парень из себя?

— Одет прилично, взгляд, как у коршуна.

— В лицо его узнаешь?

— Да, запомнилось.

Лодочник вдруг спохватился: худощавый высокий человек в сером простеньком костюме его выпытывал. Лицо сухое, загорелое. В руке не то сумка, не то кожаный мешок, плоский, как рыбина.

— Ты, случаем, не насчет чистки водоема? — предположил лодочник.

— Сперва нужно узнать, что здесь за водичка.

Оладько достал полуторалитровую пустую бутылку и обратился к двум подошедшим девушкам:

— Барышни, хотите прокачу?

— Спасибо, сами прокатимся.

— Давайте совместим полезное с приятным. Мне нужны двое понятых, хочу взять пробу воды у острова.

И капитан предъявил удостоверение. Посуровевшие девушки согласились. Лодочник обидчиво буркнул:

— Меня не мог попросить?

— Тебе, папаша, быть понятым нельзя.

— Почему?

— Потому что ты свидетель.

— Свидетель чего?

— Свидетель убийства.

Художник успокаивался. Разбитная Нонна не что иное, как наваждение. Игра цвета, погоды и нервов. Не было никакого разговора о зачатии, не было потери сознания, да и был ли Дельфин?

Разум творческой личности не подчиняется законам логики. Художник мыслит образами. Он не мог бы стать физиком, который изучает не вообразимые человеку процессы. Физику не стать художником — его не пропустит логика. А воображение свободно, как пустая бутылка, прыгавшая в волнах океана. Не разыгралось ли его воображение, соткав картину из выпивки, Дельфина и странного предложения? Уже прошло три дня…

На четвертый день проиграл мелодичный звонок. Художник открыл дверь. Перед ним стоял посланец Дельфина, Буль, которого до пояса прикрывал широченный пластиковый мешок.

— Привет, богомаз.

— Здравствуй.

Художник не отстранился, показывая, что в мастерскую гостю входить нужды нет. Но нужда была: Буль отжал его плечом, шагнул вперед, втащил мешок и коротко объяснил:

— Тебе от хозяина.

— Что в нем?

— Не врубаешься?

— Деньги, — усмехнулся художник.

— Витамины.

— Витамины? — Теперь художник удивился, потому что не мог вообразить, что порошков, таблеток и желтеньких драже можно навалить полмешка.

— Хозяин велел тебе готовиться.

— К чему? — бессмысленно вырвалось у художника.

Бультерьер осклабился так, что Викентий пожалел о каком-нибудь боевом искусстве или каратэ, которыми в свое время пренебрег: сейчас врезал бы в эту тающую от пошлости рожу.

— Хозяин велел тебе сожрать всю эту траву.

— Так…

— Не пить водяры.

— Еще что?

— И не ходить по бабам.

Не двинься Буль к двери сам, художник не утерпел бы и выпихнул его за порог. Посланец уже с панели сообщил все с той же гадливой осклабинкой:

— Если в яйцах нету мочи, не помогут даже Сочи.

Замок лязгнул. Мешок остался, подтверждая, что Дельфин и его дикая просьба, как говорят с трибун, имели место быть. Художник заглянул: апельсины, яблоки, бананы, лимоны… Даже ананасы. Ну да, он же теперь производитель вроде племенного быка. И художнику захотелось сделать Дельфину пакость: нет сил ударить его «шестерку», так хотя бы насолить по генетической линии…

Он прошел к холодильнику и достал непочатую бутылку водки, купленную в ларьке походя, скорее всего самопальной, поэтому стоявшей задвинуто и давно. Не глянув на ее название, Викентий налил почти целый фужер, граммов сто пятьдесят, и выпил единым духом. По желудку, как хлестнули. Вкус плесени, уксуса и чего-то технического. Если пить эту водку ежедневно, то у жены Дельфина родится урод. Не спасет и мешок витаминов…

Последующие два дня художник и без водки пребывал в состоянии трудно определимом, когда сплелось несоединимое — время и нервы. Он не понимал, почему боится того, что предстоит. Или уязвленная гордость разъедает его душу?

Грядущие неприятности… Надо идти на экзамен или, допустим, на операцию. Оттягиваешь всеми путями. И чем дольше оттягиваешь, тем больше об этом думаешь; чем больше думаешь, тем безвольнее смиряешься. В конце концов, смирение переходит в нетерпение — уже жаждешь развязки. Не потому ли некоторые смертники идут на казнь с просветленными лицами?

На третий день художник поймал себя на том, что смотрит на телефонный аппарат выжидательно и нетерпеливо. Надо было работать, делать грунтовку: приготовить водоэмульсионную краску, смешать с клеем ПВХ, взять валик…

И тогда позвонили. Не телефон — в дверь. Он открыл. Бультерьер ласково поинтересовался:

— Съел хряпу?

— Почти:

— Тогда поехали.

Окна в автомобиле были занавешены. Да художник не смотрел и не запоминал; даже когда его высадили и вели по сложному коридору, его сознание было опрокинуто само в себя — опрокинуто в ожиданье. Бультерьер приоткрыл дверь, почти нежно подтолкнул художника и щелкнул замком…

Комната тишины. Ни единого светильника. Откуда же розовый полумрак? От вишневых стен, от бордового ковра, от красных штор, от розовой спальни в классическом стиле «Луи Филипп»… От алой туники женщины-птицы, стоявшей у широченной кровати…

Женщина протянула руки. Художник подошел как бы под них, как под благословенье — ладони легли на его плечи. Пьянящий запах ее духов, жар ее тела и запредельная сила ее биополя ударили художнику в голову. Он потянулся к ее щеке для первого осторожного поцелуя.

— В губы, — шепотом поправила она.

Художник склонился, отыскивая губы. Руки женщины слегка нажали на его плечи, приземляя с одновременным шепотом:

— Не в эти…

Криминальная тайна… И воображение выплескивает: яд, любовь, наследство, камин, кровь на ковре… Рябинин неделю варился в криминальной тайне, в которой, правда, ни яда, ни ковра с камином не было. Был мужчина, висевший в парадном. Шея и грудь помяты, и главное, две странгуляционные борозды. Полное впечатление, что его задушили, а потом инсценировали самоубийство, да сделали это неумело, коли две борозды.

Рябинин всю жизнь старался понять, что такое ум. И все больше считал логику основой ума. Но логика применима в мире логическом — он же работал в мире перевернутом, а точнее, мире, поставленном на попа.

Человек повесился в парадном. Шли подвыпившие мужики, решили спасти, вынули из петли, начали делать искусственное дыхание, не оживает, испугались, что их обвинят, — и вновь его повесили. Мудрый русский юрист Кони делил способности на инстинкт, рассудок, ум, разум и гений. Даже гений не догадался бы, что люди вместо вызова врача и милиции труп повесили обратно.

Рябинину показалось, что гибкая журналистка просочилась