Звезда в хвосте Льва - Наталья Андреева

– Да успокойся ты, – увещевала ее Василиса Петровна. – Полдела уже сделано. Осталось чуть-чуть потерпеть. Вот женится на тебе Ромашов, у тебя сразу все будет.

– Ба! Он же старый!

– Зато богатый.

– Ну, ладно. Но потом я с ним разведусь, слышишь?

Журавушкину стало неловко. Недаром говорят: простота хуже воровства. Лучше бы Даша украла серебряную ложку, или ай-пад, чем так цинично и откровенно говорить о своих видах на столичную жизнь.

«Стейси Стюарт – дубль два, – подумал он. – Причем, вариант ухудшенный, а не улучшенный. Хорошенькое же Ромашову досталось наследство!»

Аркадий Валентинович деликатно кашлянул. Градова-старшая обернулась и вздрогнула.

– Василиса Петровна, где тут у вас туалет? – смущаясь, спросил Журавушкин.

– Да-да, конечно, – засуетилась та. – Я сейчас покажу.

Когда Журавушкин вернулся на веранду, Ромашов сидел в плетеном кресле и с досадой объяснял что-то худому черноволосому мужчине в очках. Тот сморкался в огромный носовой платок и без конца повторял:

– Ну, как же так, а? Как же так?

Журавушкин понял, что перед ним Ефим Раевич. И громко сказал:

– Добрый вечер.

Раевич обернулся и поправил очки. Глаза его за толстыми стеклами были беспомощными, как у ребенка, и почему-то виноватыми. Журавушкин удивился, что у Ефима Ивановича почти нет седины. А ведь Раевичу за пятьдесят! Не похоже, что он подкрашивает волосы. Жизнь была легкая? Или это особенность такая? Как давно подметил Журавушкин, в каждом человеке есть какая-то особенность, можно даже сказать, уникальность. Иногда это сразу бросается в глаза, а иногда спрятано так глубоко, что не сразу и найдешь. А найти следует, если собираешься ему помочь, или, напротив, вступить с ним в конфликт. Журавушкин еще не решил, симпатичен ему Раевич или нет, но отсутствие седины сразу отметил.

– Здравствуйте, – заметно картавя, сказал тот. – Вы, как я правильно понимаю, господин адвокат?

– Аркадий Валентинович, – отрекомендовался Журавушкин. – А вы – господин Раевич?

– Именно так, – тот нагнул голову к левому плечу и клюнул носом, обозначая поклон. Вся его нелепая фигура дернулась, казалось, Раевич сейчас свалится на пол. Каким-то чудом Ефим Иванович удержался на стуле.

– Аркадий Валентинович, я вас умоляю, объясните Фиме, что мы сделали все возможное, – сказал Ромашов. – И будем делать. Просто сегодня не наш день.

– Да, вы правы. – Журавушкин сел к столу.

Василиса Петровна проворно накрыла его скатертью и расставила элегантные чашки из белого фарфора, с золотым ободком. Хозяин дома и Раевич тоже переместились к электрическому самовару. Журавушкин глотнул чаю с мятой, прокашлялся и спросил:

– Вас уже допрашивали, Ефим Иванович?

– Вкратце.

– Это как?

– В силу моего душевного и физического состояния на тот момент. Не думаю, что от меня был толк, – грустно сказал Раевич.

– Но что-то же вы сказали?

– Правду. Есть золотое правило: не знаешь, что сказать – говори правду. Иначе можно так запутаться во лжи, что и в правду никто потом не поверит. А ведь пока не понятно, что и как.

– И в чем она состоит, эта правда? – осторожно спросил Журавушкин.

– Мне говорить, как есть? – Ефим Иванович посмотрел на Ромашова. Тот кивнул. – Мы, как обычно, готовились ко сну. Где-то в половине двенадцатого Раре пришла эсэмэска. Ее содержание, вы, я полагаю, знаете?

– Да, – кивнул Журавушкин. – Или я или ты.

– Я сразу сказал Раре: не ходи.

– Почему?

– У меня было дурное предчувствие. Как только пришло сообщение, я спросил у Бодлера: что будет? К чему все это?

– Извините, я не понял? – озадаченно посмотрел на него Журавушкин. Ромашов тонко улыбнулся. – Вы устроили сеанс спиритизма?!

– К чему такие сложности? Есть весьма примитивный способ гадания, – пояснил Ефим Иванович. – Но действенный. Берешь любую книгу, и загадываешь: страница сто один пятая сверху строка. Можно просто ткнуть пальцем.

– Но сейчас, насколько я знаю, не святки, – напомнил Журавушкин.

– Бодлер для меня все равно, что Библия, – вздохнул Раевич. – Поэтому я и шага не сделаю, не посоветовавшись с ним. И Раре говорю так же: прежде чем что-то предпринять, спроси у Бодлера.

– И что вам сказал Бодлер? – стараясь сдержать улыбку, спросил Аркадий Валентинович.

– Он сказал: «В глазах твоей жены я загорюсь, играя», – торжественно ответил Раевич.

– Ну и в чем тут опасность?

– А разве не понятно? Эта фраза – явное предостережение. «Загорюсь». И про мою жену, понимаете?

– Я думаю, что Бодлер имел в виду какую-то другую жену, не Раису Гавриловну, – не удержался от улыбки Журавушкин. – Это вообще о чем стихотворение?

– «Душа вина», – признался Раевич.

– Вот видите. Это скорее, предостережение от алкоголизма.

– Но ведь кончилось все плохо! – Раевич взмахнул руками и снова чуть не упал со стула.

– Фима, успокойся, – мягко сказал Ромашов. Для любовника чужой жены, с чьим мужем он живет под одной крышей, Андрей Георгиевич был чересчур лоялен и терпелив.

– И потом: в названии два ключевых слова! – не унимался Раевич. – «Душа» и «вина». Не в смысле алкогольного напитка, а в смысле состояния. Человека, я имею в виду. Вина, понимаете?

– Не вполне, – признался Журавушкин. – Давайте к сути. Итак, вы сказали жене: не ходи. Но она вас не послушалась.

– Да. Она оделась и спустилась в сад.

– Вы оставались в своей комнате?

Раевич замялся:

– Не совсем так, – сказал, наконец, он. – Я ведь за нее волновался. И Бодлер…

– Вы опять открыли книгу, и Бодлер вам сказал: иди за ней.

– Откуда вы знаете? – потрясенно спросил Раевич.

– А что Бодлер сказал вам сегодня?

– «Хоть мертвых воскрешай, и снова сок ужасный», – признался Ефим Иванович.

– Не так уж он и не прав, – вздохнул Журавушкин.

– А я что говорю? Знаете, Бодлер меня еще никогда не подводил.

– Говорят, вы пришли последним. К Настиному трупу. А вы ведь спустились вниз вскоре после того, как ушла ваша жена.

– Ну, не сразу.

– Все равно. Получается, что вы все не спали?

– Я спал, – быстро сказал Ромашов.

– Как же вы тогда опередили мужа? – Фраза прозвучала двусмысленно, и Журавушкин покраснел.

– Знаете, я ведь такой медлительный, – пожаловался Ефим Иванович. – И еще я на все отвлекаюсь.