Воровской ход - Владимир Колычев

– Человеческая жизнь, она такая хрупкая.

Яльцев только работал в тюрьме, а жил он на воле. И жена у него, и дети, а у Каучука столько возможностей. Одна «малява» Куприяну, и с кем-то из его домашних случится беда…

– Значит, угрожаешь?

– Не дави на меня, начальник. Лучше давай думать, как нам вместе жить.

– Вот я и думаю.

– Думай, думай.

Охрил давно уже осужден, и его запросто можно было отправить на этап, но подсказывать Яльцеву такой вариант Каучук не имел права. За такие дела бьют по ушам и убивают. Но если «хозяин» сам догадается, то и вопросов не возникнет, так что пусть думает.

– Ну, хорошо… Завтра зайдешь, я тебе скажу.

Яльцев оставил его в кабинете, сам вышел в продол, а минуты через три появился конвой.

Его вели по продолу, а навстречу шел другой подконвойный. По правилам, заключенные не должны встречаться, поэтому конвоир закрыл Каучука в крохотной камере без окон, в которой можно было только стоять.

Вроде бы все по правилам, но почему закрыли его, а не встречного? Он же вор, и у него должно быть особое положение.

Заключенного провели, а Каучук так и остался в «стакане». Прошел час, другой, и только на третий дверь открылась, и его повели дальше.

Вора привели в отсек, в котором находилась его камера, но конвоир не передал его коридорному, а открыл следующий шлюз.

– Эй, начальник, ты ничего не попутал?

– Вперед! – неумолимо глянул на него синеглазый паренек с узким лбом и огромным крючковатым носом.

Он подвел его к лестнице, по которой они спустились на этаж ниже, снова потянулись решетчатые «шлюзы». Наконец его подвели к камере с номером «двести шестнадцать». Этот номер Каучуку ничего не говорил, но под ложечкой засосало.

Коридорный надзиратель удивленно глянул на него и протянул:

– А сказали, какого-то молодого подведут.

– И мне сказали. Давай, закрывай! – поторопил его конвойный.

– Эй, я не понял, что за дела? – возмущенно спросил Каучук.

Чувство тревоги из комариного писка переросло в трубный глас. Не нравилась ему эта хата, и его пугал тон, каким говорили о нем «вертухаи», будто дичь кому-то на разделочный стол подавали.

– Молчать! Лицом к стене!

– Эй, а где моя скатка? «Хабар» где?

– Будет все. Даже не сомневайся, – ухмыльнулся конвоир.

– Ну, смотрите, красноперые, я вас запомнил!

– Пошел!

Каучука чуть ли не силой запихнули в камеру и закрыли дверь. Сразу за порогом, практически на проходе, стояла панцирная койка без матраса. Не считая ее, в камере было пять спальных мест. И не нары здесь, сваренные из уголков, а настоящие койки, как в медчасти. И все в один ярус. И все заняты. А лица сидельцев не внушали доверия. Наглые рожи, коварные взгляды, нахальные улыбки. Один качок с откормленной ряхой, три мужика средней комплекции, пятый – вообще коротыш, но с широкими плечами и сильными руками.

И арестанты не внушали доверия, и сама хата наводила на тоскливые мысли. В других камерах не протолкнуться, а здесь простор и даже комфорт. Ковровая дорожка между шконками, цветные занавески на зарешеченных окнах, салфетки на тумбочках. Не ящики-телевизоры здесь, прибитые к стенам, а самые настоящие тумбочки. А телевизор в этой камере обыкновенный – под потолком на подставке. Хороший телевизор, цветной, и даже «видик» есть… Неспроста для здешних сидельцев созданы такие условия. Ох, неспроста!

Каучук вспомнил разговор «вертухаев». Какого-то молодого должны были сюда закинуть. А молодой не мог быть вором, наверняка шелупонь какая-то. А раз так, значит, менты что-то напутали.

– Я – вор! – резко сказал он.

– Вор?! – скривился мужик с маленькими глазками на почти плоском, чуть вытянутом вперед лице. Странное лицо, даже пугающее, чем-то на гуманоида смахивает.

– Мне что, карманы теперь зашивать? – спросил мужик с большими мясистыми ушами, приросшими к голове.

Жилистый, поджарый, руки длинные, ладони крупные. Сам по себе он, может, и не опасен, но если эти уроды навалятся всей толпой… Каучук понимал, если это случится, шансов у него не будет.

– Зачем зашивать?

Вор подумал, что это заговорил коротыш, настолько тонким был голос, но из-за стола поднялся качок. Большая голова казалась маленькой на фоне его плеч и будто вросла в них. Мощный мужик, а голос, как у кастрата.

– Мы его самого к шконке пришьем, – сказал атлет.

Он крутил головой, разминая затекшие позвонки, и шевелил пальцами, словно к драке готовился.

– И будет его место возле самой параши, – ухмыльнулся коротыш. А вот его голос звучал как иерихонская труба.

– Весело у вас тут, – усмехнулся Каучук.

Он знал, куда попал, но еще оставалась надежда на чудо. По ходу, кто-то еще должен был сюда заехать. Может, у ментов накладочка вышла, и в одном террариуме окажутся сразу два «кролика». Вдруг «удав» не справится с такой добычей.

– Да уж, не соскучишься… Ты присаживайся, мужик. – Коротыш поднялся со своего места, подошел к одинокой шконке и пнул ее ногой.

– Я не мужик, – автоматически отреагировал Каучук.

– А кто ты, баба? – мгновенно ухватился за это жилистый. – Мужики, к нам баба заехала!

«Лохмачи» засмеялись над тупой шуткой.

– Думать надо, – усмехнулся Каучук. – Причем думать хорошо. А то вдруг ошибку сделаешь, и вся жизнь под откос.

– Под откос?! – разозлился вдруг коротыш. – А если меня уже под откос пустили! Я ничего такого не сделал, а меня на парашу затолкали! Братва приколоться решила! Такой урод, как ты, меня и загнал!

– Я не урод, – покачал головой Каучук.

С одним «лохмачом» все прояснилось. Затолкали бедолагу на парашу, все, теперь нормально жить он может только здесь, в этой камере, в тепличных условиях, которые создали менты для него и ему подобных. А потом коротыша выпустят на свободу, и он растворится на просторах страны. И не найдешь его. Да никто и не будет его искать. Сам Каучук дотянуться до него не сможет, а братва за него подписываться не станет… От этих мыслей хотелось в петлю!

А ведь это вариант! И заточка у Каучука есть, самый простой вариант – заточенный черенок от обычной ложки. Он только вчера на хату заехал, не было у него времени обзавестись более серьезным оружием, пришлось ломать «весло». Эту заточку он запросто мог загнать в шею, вскрыв сонную артерию. Но это всегда успеется. Пока ничего не происходит, он должен терпеть унижения и ждать, ждать.

– Урод! Из-за таких уродов, как ты, на тюрьме не жизнь, а самый настоящий ад! – с обидой в голосе выпалил коротыш.

Амбал качал головой, соглашаясь с ним, и на вора смотрел, как на приговоренного. Все решено, и уже ничего не изменишь. Он вдруг хлопнул в ладоши, и все «лохмачи» пришли в движение.