Прощай, Византия! - Татьяна Степанова

— Чьих? — спросил Константин.

— Твоих, других кандидатур у меня нет. — Марья Антоновна проглотила шарик икры. — Вкусно тут готовят. Очень вкусно.

— Когда назад вас ждать?

— Думаю, дня три на все мне потребуется. Ну и ты с похоронами управишься. Что ты на часы поглядываешь? Торопишься куда-то?

— Нет, что вы, Марья Антоновна. Просто я должен на обратном пути захватить домой врача. Врача мы решили для Левы пригласить. Пугает он нас просто.

— Не оправился еще?

— Нет, что-то с ним творится. — Константин вздохнул. — Даже не знаю, что делать. Теперь вроде получается, он — мой сын. Я решил врача хорошего детского пригласить, мне порекомендовали внучку академика Картвели, вроде бы она дельный специалист по детской психике.

— Правильно. — Марья Антоновна с треском сокрушила щипчиками красный панцирь омара. — Правильно решил. Пусть врач его понаблюдает. Теперь даже эти вопросы на тебе. А своего-то когда ждете?

— Еще только седьмой месяц. — Константин покраснел. Краснел (и это было его большой проблемой) он часто, пламенно, как мальчишка. Неожиданно, предательски, по разным поводам — например, когда речь заходила о беременности его жены. — Жека со всеми нашими бедами что-то чувствует себя неважно. Боюсь, как бы на ребенке это не отразилось.

— Ничего, выдержит твоя Жека. Свози ее в Куршавель на недельку, в Баден-Баден. Славная она у тебя. Сестра Дуня тоже славной была, только уж больно шебутной. Все жить торопилась. И все по-своему, по-своему. Мужа себе какого-то нашла непонятного, совершенно не из нашего Круга… Ну, мало ли, что он известен. И какая же это известность? Кто сейчас в эти шахматы играет, где, кроме как у Илюмжинова? Хоть развестись догадалась вовремя. За сына вон потом как воевала… Слушай, а что по этому поводу милиция говорит? Ну, насчет всего этого.., насчет убийства ее?

— Говорят, что подозревают дорожное нападение. Что кто-то хотел завладеть ее машиной.

— Люди пошли — зверье, ворье. — Марья Антоновна мяукнула щипчиками по крахмальной скатерти. — Не то что за машину, за десятку зарежут, скоты. Слушай, Костя, я вот что подумала.., ну, по поводу этой Дуниной войны с мужем за Леву. Константин мне еще когда говорил, что он, муж, вроде бы хочет забрать у нее мальчика насовсем.

— Когда он вам это говорил?

— Да вот как виделись мы с ним в последний раз, примерно за неделю до смерти его. Сильно он чем-то был встревожен, озабочен.

— Встревожен? — Да, я еще успокаивала его, спрашивала, когда отдыхать думает ехать, куда. Он только грустно так улыбнулся, а в глазах — тревога.

— А про Волгоград отец вам ничего не говорил? — спросил Константин.

— Про Волгоград? Нет. А что там — в Волгограде?

— Нет, ничего, я просто подумал… Он ведь с вами по всем вопросам советовался.

— Да по каким вопросам-то? — Марья Антоновна пристально посмотрела на него через стол. — Я про мужа сестры твоей говорила. А ты про что?

Константин молчал.

— Он что говорит-то хоть? — спросила Марья Антоновна.

— Кто? — Константин словно очнулся.

— Да муж ее бывший.

— Я с ним еще не виделся, не разговаривал.

— Но он хоть знает, что произошло?

— Знает, ему сразу, как и нам, стало известно, Зоя сообщила. Они с Дуней через нее вроде бы в последнее время отношения поддерживали. Я во все это не вникал.

— А надо было вникать. Да, дела семейные… Но жизнь, Костя, как река, дальше течет.

— Конечно, Марья Антоновна.

— Чрезвычайно вкусно. — Она «выпила» устрицу из ее раковины, промокнула губы салфеткой. — Что я тебе сказать еще хотела? Из Красноярска жди звонка. Ах, еще вот что… Тут у меня поселком вашим, Калмыковом, кое-кто очень интересовался. Солидный человек, очень солидный. Фамилию пока просил не называть. Но ты уж поверь мне.

— А что с Калмыковом?

— Делать-то что с ним станете? Делить ведь будете. Придется — по завещанию. А значит, продавать.

— Я об этом пока не думал.

— Он не думал. Пора подумать, Костя. Придется продавать. Место там у вас золотое — участок, парк какой. Дом, конечно, хибара эта советская, на слом пойдет. Это место достойно лучшего. Так у меня уже о нем справки наводят.

— Я об этом пока еще не думал, — повторил Константин.

— Вся беда, сынок, что ты все, даже этот вот наш белый свет воспринимаешь как данность — отныне, навечно

И неизменно. — Марья Антоновна усмехнулась. — Это не твоя вина. Воспитали так тебя. Всех вас так воспитали. И отца твоего. Я вот помню, как году в 88-м — у меня тогда кооператив был всего-то-навсего, дела мы свои только развертывали — познакомили меня с отцом твоим. В Министерстве внешней торговли он еще тогда работал. И как-то однажды привез он меня туда к вам, в Калмыково. Показалось мне тогда, в восемьдесят восьмом-то году, что где-то на другой планете я, так все было невиданно, круто, шикарно. А теперь ты бы мой дом на Новорижском поглядел… Я дам тебе совет, Костя, взгляды свои на жизнь ты должен срочно менять. И это свое благодушие, мягкотелость.., уж и не знаю, как назвать, тоже изжить должен. Иначе трудно тебе будет без отца — в открытой-то воде. И нам с тобой будет трудно. А я хочу, чтобы было легко. Мы ведь партнеры.

— Да, Марья Антоновна, просто я со всеми этими несчастьями… Но я подумаю обязательно.

— Подумай. Сейчас недвижимость в цене. За такой Участок в таком месте несколько миллионов можно взять. И семья твоя — сестры, братья — возражать не станет. Все равно под одной крышей вы не уживетесь. Квартиры у вас У всех есть, отец вас обеспечил, успел. Словно чувствовал, что недолго ему осталось. Торопился. — Марья Антоновна вздохнула.

— Я буду иметь в виду. Я понял, — послушно сказал Константин. Он знал, что перечить Марье Антоновне — владелице банка «Стабильность и перспектива» — открыто нецелесообразно. «Контрпродуктивно», как говаривал еще его отец. Это было «мидовское» словечко, затесавшееся в их семейный лексикон еще в те, почти забытые сейчас времена, когда отец служил в Министерстве внешней торговли. Теперь уже Константин часто повторял его про себя.

Официант принес кофе и ликеры. Константин попросил счет и расплатился за себя и за свою гостью.