Гибель веры - Донна Леон

Как только они оказались снаружи, Брунетти повернулся к Вьянелло:

— Могу ли я быть столь дерзким, чтобы поинтересоваться: откуда такой всплеск благочестия, сержант? — И он метнул на того нетерпеливый взгляд.

Вьянелло только ухмылялся в ответ. Брунетти настаивал:

— Так что же?!

— У меня не хватило обычного терпения, синьор. А ее так занесло, что я уж подумал — все равно не поймет, в чем дело.

— Ну вы и отличились. Потрясающее представление! «…На карту поставлено наше вечное спасение…» — Брунетти уже не пытался скрыть, как к этому относится. — Надеюсь, она вам поверила, потому что вы превзошли в фальшивости самого змея-искусителя.

— О, она-то поверила, синьор! — и сержант направился к выходу из дворика.

Теперь им надо вернуться немного назад, к мосту Академии.

— Почему вы так считаете?

— Притворщики никогда не подозревают, что другие тоже способны на притворство.

— А вы уверены, что она притворщица?

— Видели ее лицо, когда предположили, что ее отец, этот святой человек, с кем-то поделил добычу?

Брунетти кивнул.

— Ну и?…

— Что «ну и…»?

— По-моему, этого достаточно — ясно, чего стоит весь этот религиозный вздор.

— И чего же, сержант?

— Он делает ее особенной, ставит над толпой. Она некрасива, даже не хорошенькая, и не похоже, что умна. Единственное, чем она может отличаться от других, — а мы все так или иначе этого хотим, — это набожностью. Причем такой, чтобы каждый встречный говорил о ней: «О, какая интересная, глубокая личность!» И ей для этого не надо ничего делать, ничему учиться, даже работать нигде не надо. И можно не быть интересной. Все, что приходится совершать, — произносить благочестивые слова. И люди прыгают от восторга и кричат, какая она замечательная.

Брунетти это не убедило, но свое мнение он оставил при себе. Конечно, в благочестии синьорины Лерини есть что-то чрезмерное и нарочитое. Но он не думает, что это притворство, нет. Довольно насмотрелся на притворщиков по долгу службы и потому ее речи о религии и воле Господней воспринял просто как фанатизм. На его взгляд, ей не хватало ума и индивидуальности — качеств, необходимых настоящему притворщику.

— Похоже, вы хорошо знакомы с религиозностью такого рода, Вьянелло.

С этими словами Брунетти завернул в бар — после длительной обработки святостью ему было совершенно необходимо выпить. Очевидно, такую же необходимость почувствовал и Вьянелло, моментально заказавший два стакана белого вина.

— Это все моя сестра, — заговорил он, объясняя. — Только она из этого выросла.

— А что с ней произошло?

— Началось все года за два до того, как она вышла замуж. — Вьянелло отпил вина, поставил стакан на стойку бара и взял из корзинки крекер. — К счастью, прошло, когда они поженились. — Сделал еще глоток, улыбнулся. — Для Иисуса, видимо, в постели места не хватило. — Глотнул побольше. — А было ужасно. Нам месяцами приходилось выслушивать все одно и то же: о молитвах, и о добрых делах, и о том, как она любит Матерь Божью. Дошло до того, что даже моя мать — а она-то и правда святая — не могла уже больше переносить эту болтовню.

— И что ж тогда?

— Как я сказал, она вышла замуж, а потом стали появляться дети, и времени уже не хватало на то, чтоб быть набожной и благочестивой. А потом, думаю, она про это забыла.

— Считаешь, с синьориной Лерини тоже могло бы так выйти? — Брунетти отпил вина.

Вьянелло пожал плечами:

— В ее возрасте — сколько ей, лет пятьдесят? — единственное, ради чего кто-то мог бы на ней жениться, — деньги. И ведь вряд ли она прекратит все это.

— Она вам здорово не понравилась, Вьянелло?

— Не люблю я притворщиков. И религиозных людей — тоже. А тут сочетание одного с другим. Так что можете себе представить, что я думаю.

— Но ваша мать при этом, говорите, святая. Разве она не религиозна?

Вьянелло кивнул и толкнул стакан через барную стойку. Бармен наполнил его, глянул на Брунетти, тот протянул свой, чтобы его наполнили.

— Да. Но ее вера настоящая, она верит в человеческую доброту.

— А это не то, что предполагается в христианстве?

В ответ Вьянелло сердито фыркнул:

— Знаете, комиссар, я вот что имел в виду, когда сказал, что моя мать — святая. Она растила двоих чужих детей заодно с нами троими. Их отец работал вместе с моим, а когда его жена умерла, запил и не заботился о детях. Так мать просто забрала их к нам и растила вместе с нами. И никакого шума, никаких разговоров о щедрости. А однажды поймала моего брата, когда он дразнил одного из них — говорил, что у него папка пьяница. Сначала я думал — мать Луку убьет, но она только позвала его на кухню и сказала, что ей за него стыдно. Вот и все, просто ей за него стыдно. И Лука плакал целую неделю. Она обращалась с ним спокойно, но ясно показывала, что чувствует.