Гибель веры - Донна Леон

Та смотрела мимо него, в сторону ряда окон-четырехлистников, являвших свободный вид на ряд палаццо по другую сторону Большого канала.

— Что ты собираешься из этого извлечь, Гвидо? Можешь мне сказать?

— Можете ли вы сказать мне, почему хотите это знать? — ответил он вопросом на вопрос.

— Потому что, хотя Клаудия и неприятное создание, не хотелось бы, чтобы она пострадала ни за что в результате сплетен, которые могут оказаться ложью. — И прежде чем он успел что-нибудь возразить, она подняла руку и продолжала, немного громче: — Нет, пожалуй, правдивее так: не хочу быть в ответе за эти страдания.

— Заверяю вас, что незаслуженно она не пострадает.

— Я нахожу это замечание чрезвычайно двусмысленным.

— Вы правы, оно такое и есть. Дело в том, что я представления не имею, могла ли она что-то сделать, или какого рода поступок могла совершить. Не знаю даже, совершено ли что-то дурное.

— Но ты приходишь и задаешь о ней вопросы?

— Да.

— Значит, у тебя должны быть причины для любопытства.

— Да, и есть. Но могу поклясться — не более того. А если то, что вы мне расскажете, развеет мое любопытство, независимо ни от чего, это дальше меня не пойдет, обещаю вам.

— А если нет?

Брунетти сжал губы, обдумывая ответ:

— Тогда я изучу то, что вы мне скажете, и посмотрю, на каких фактах основаны сплетни.

— Часто ни на каких.

Он улыбнулся — уж конечно, графине можно не говорить, что столь же часто прочным, каменным фундаментом для сплетен становится правда.

Последовало долгое молчание, наконец она вымолвила:

— Поговаривают о священнике. — И больше ничего не добавила.

— В каком смысле «поговаривают»?

Вместо ответа она помахала в воздухе рукой.

— Что за священник?

— Не знаю.

— А что вы знаете? — мягко спросил он.

— Было проронено несколько слов. Ничего явного, понимаешь, ничего, что истолковывается иначе, нежели глубочайшее и искреннее беспокойство о ее благополучии.

Да, ему знакомы подобные ненароком брошенные слова: распятие гуманнее.

— Ты знаешь, как говорятся такие вещи, Гвидо. Если она пропускает собрание, кто-нибудь спросит, не случилось ли чего, или кто-то еще выразит надежду, что она не прихворнула, а затем добавит — таким особенным женским голосом, — что за душевное ее здоровье можно не тревожиться: оно под надежной охраной.

— И все?

— Этого довольно, — кивнула она.

— Почему вы думаете, что это священник?

Графиня снова повела рукой:

— По их тону. Слова ничего не значат: все делается тоном, интонацией, намеком и все это скрывается под поверхностью самого невинного замечания.

— И как давно это тянется?

— Гвидо, — она выпрямилась, — я не знаю, происходит ли что-то вообще.

— Тогда — как давно появились эти замечания?

— Не знаю. Пожалуй, больше года назад. Я не очень-то приглядываюсь к таким вещам. Или при мне стараются такого не говорить — знают, что я этого не люблю.

— Еще что-нибудь говорилось?

— Что ты имеешь в виду?

— Сразу после смерти ее мужа.

— Нет, ничего такого не припоминаю.

— Ничего?

— Гвидо, — она склонилась к нему и положила ему на рукав свою убранную драгоценными украшениями руку, — пожалуйста, попробуй не забывать, что я не подозреваемая, и не говорить со мной, как следователь.

Он почувствовал, что краснеет, и поспешил извиниться:

— Прошу прощения, я… несколько увлекся.

— Да, Паола мне рассказывала.

— Что рассказывала? — спросил Брунетти.

— Как это важно для тебя.

— Что важно?

— То, что ты считаешь справедливостью.

— Я… считаю?

— Ах, извини, Гвидо. Боюсь, теперь я тебя обидела.

Он отрицательно покачал головой, но прежде чем успел спросить, что она подразумевает под «его» понятием справедливости, графиня встала со словами:

— Как сильно стемнело…

Казалось, она забыла о нем, прошла к окну и встала там, глядя наружу, сцепив руки за спиной. Брунетти невольно ее рассматривал: туалет из натурального шелка, высокие каблуки, великолепно убранные на затылке волосы… Сейчас графиня смотрится как молодая женщина — так строен и прям ее силуэт.

Немало времени прошло, прежде чем она повернулась, глядя на часы.

— Мы с Орацио приглашены на обед, Гвидо, так что, если у тебя нет других вопросов, думаю, мне пора переодеваться.

Брунетти встал и пересек комнату. Перед ним стоит она, за ней — вид на канал, где туда-сюда плывут лодки, из окон зданий по другую сторону водного пространства струится свет… Только он собрался ей что-нибудь сказать, как она его опередила:

— Пожалуйста, передай Паоле и детям, что мы их любим. — Потрепала его по руке и ускользнула.

Он так и не успел ничего придумать, а она уже растаяла где-то, оставив его любоваться видом из этого палаццо, которое когда-нибудь перейдет к нему.