Расплата - Ли Ванс

После разговора с Катей я снова пытался дозвониться до Андрея, надеясь на удачу. Но ответа не получил. Сидя за кухонным столом, я почти убедил себя плюнуть на все проблемы, сказать Тиллинг, что не смог связаться с Андреем, и просто заложить Катю. Поиск пакета — дело явно безнадежное, ведь если бы Андрей попал в серьезную переделку, конечно же, он бы обратился за помощью к Кате. Однако постепенно я понял, что выбора у меня нет. Катя права — я перед ней в долгу, и я беспокоюсь об Андрее. Я забронировал билет на самолет на следующий вечер, а затем позвонил Теннису, надеясь, что ему, возможно, удастся напасть на след секретаря, о котором говорила Катя — того, которого уволили вместе с Андреем. Секретарь не может не знать, что именно произошло, а я бы предпочел располагать информацией о том, что натворил Андрей — или в чем его обвиняют, — прежде чем постучаться к нему в дверь.

— Эй, — говорит Теннис, устраивая одну ягодицу на только что освободившемся стуле у барной стойки. — Как дела?

— Хорошо. Спасибо, что так быстро нашел этого типа.

— Никаких проблем. Когда я был маленьким, я играл в католической баскетбольной лиге с нынешним начальником канцелярии Терндейла.

— Неужели святые отцы нанимали еврейских детей?

— Святые отцы хотели выиграть, — невозмутимо отвечает Теннис. — Кроме того, в том районе особо не беспокоились, какой ценой ты добиваешься успеха.

Нет ничего удивительного в том, что Теннис знаком с начальником канцелярии Терндейла. Тридцать лет назад все фирмы на Уолл-стрит набирали для квалифицированной секретарской работы, носящей общее название «канцелярия», евреев и итальянцев из бруклинских средних школ. Соседские отношения одержали верх над корпоративным соперничеством, и служащие этого отдела по всей Уолл-стрит начали сотрудничать между собой, гарантируя отсутствие волокиты в делах и теплые местечки родственникам. Самые умные ребятки, такие как Теннис, иногда шли на повышение и получали доходные должности в отделах торговли ценными бумагами рядом с выходцами из Йеля и Принстона, таким образом осуществляя американскую мечту за одно поколение. Однако с увеличением количества профессиональных менеджеров наподобие Евы Лемонд все фирмы ввели у себя новые принципы набора сотрудников, не дававшие способным ребятам с улицы, никогда не ходившим в колледж, и на порог ступить и вычищавшие остатки бруклинских сотрудников под предлогом, что те, помимо прочих грехов, не поддавались «профессиональному» менеджменту. «Приятельская сеть» уже не та, что раньше, но у Тенниса по-прежнему есть свои люди в большинстве крупных зданий Уолл-стрит.

— Как, ты сказал, зовут этого парня? — переспрашиваю я Тенниса, оглядываясь через плечо. Его сосед по столику вытирает куском хлеба оливковое масло с тарелки.

— Тони Понго.

— Он будет говорить со мной?

— Терндейл заставил его подписать бумагу о неразглашении, когда увольнял. Но Тони уже приканчивает стакан граппы,[5]и я сказал ему, что ты надежный парень, так что, скорее всего, он заговорит, если ты будешь правильно спрашивать и пообещаешь не трепать языком.

— Если он прежде не упьется, — уточняю я, видя, как Понго делает мощный глоток из стакана.

— Не-а. Понго — парень крепкий. Возможно, глаза у него и будут на мокром месте, но под стол он не свалится.

— Спасибо, Теннис. Ты меня просто выручил.

— Всегда готов помочь, Питер. Можно я спрошу кое-что?

Голос у него необычно робкий. Я опираюсь локтем на край стойки с таким видом, будто у меня вагон времени, и надеюсь, что официант не успеет снова наполнить стакан Понго.

— Валяй.

— А ты подписывал бумагу о неразглашении?

— Нет. «Кляйн» меня ими бомбардирует, но я отправляю всю их почту прямо в корзину для бумаг — просто чтобы позлить их. А что?

— Мне стыдно признаться, — говорит Теннис, — но я нанял адвоката. Месяца полтора назад мы подали иск против «Кляйн» в связи с дискриминацией по возрастному признаку.

Я не могу удержаться от смеха. Секунду Теннис кажется обиженным, а потом улыбается.

— Последние десять лет ты не слезал с испытательного срока из-за постоянного нарушения правил корректности — а теперь, оказывается, ты сам принадлежишь к меньшинствам? — хмыкаю я. — И как оно?

— Я понял, что белый человек должен выплатить мне компенсацию, — гудит Теннис в басовом ключе. Мы оба лопаемся от смеха, все оборачиваются в нашу сторону, и менеджер зала хмурится.

— Хочешь, чтобы я дал показания? — спрашиваю я, отдышавшись. Как и любой другой руководитель на Уолл-стрит, я участвовал в ряде юридических споров с увольняемыми сотрудниками и таким образом многое узнал о трудовом законодательстве.

— Мы до этого еще не дошли. Пока мы пытаемся изъять мое личное дело, но Лемонд — юрист, и компания заявляет, что данные бумаги — результат деятельности адвоката, а потому изъятию не подлежат. Ты же работал в комитете по кадрам.

— У меня не сохранилось никаких документов.

— А e-mail’ы?

— По правилам фирмы, переписка старше трех месяцев удаляется.

— Конечно. Но ты ведь все сохранил?

— Разумеется. На моем жестком диске найдется пара гигабайтов писем трех- или четырехлетней давности.

— А есть там что-то, что может мне помочь?

Я задумчиво делаю глоток воды. Трудно вспомнить, что Лемонд говорила, а на что — просто намекала движением тонкой брови.

— Возможно, — наконец говорю я, — но даже если я отдам тебе переписку, это не поможет обойти вопрос о конфиденциальности информации. Ты должен заставить суд признать документы уликами.

— Мой адвокат считает, что сможет уговорить судью, если ты откажешься от своего права на молчание.

— Какого еще права?

— Лемонд утверждает, что действовала как адвокат, а раз она отправляла тебе письма, то ты являлся ее клиентом. Ты можешь отказаться от права клиента на молчание.

Теннис начинает слегка подпрыгивать на стуле, ликуя от возможности перехитрить «Кляйн».

— Думаешь, это сработает? — сомневаюсь я.

— Кто его знает? — отвечает Теннис. — Но гораздо лучше, если мы станем добиваться права использовать имеющиеся у нас документы, чем требовать предоставить нам то, чего мы даже не видели. Было бы еще лучше, если бы ты присоединился к моему иску. Это вообще все запутало бы. Закон распространяется на всех, кому за сорок.

— Нужно быть очень нахальным, чтобы заявить, будто «Кляйн» уволили меня из-за возраста.

— Убрать твою фамилию мы всегда сможем. Нам она нужна только для того, чтобы документы приняли к рассмотрению.

— Твой адвокат — очень смелый тип, — заявляю я, восхищенно качая головой. — Кто тебя представляет в суде?