Томка, дочь детектива - Роман Грачёв

– Мы, наверно, тебя уже достали? – спросил я, вынимая пробку из второй бутылки белого полусладкого, которую Олеся вынула из буфета. От вина мне стало одновременно и хорошо, и тревожно.

– Ну что ты, перестань. Томка же мне как родная почти.

– Да, тебе она почти как родная, а вот матери своей… Я слышал, что бывают такие женщины, у которых отсутствует материнский инстинкт, но никогда не думал, что сам встречу такую да еще и жить с ней буду. Вот объясни мне, Олесь, как это может быть? Вот Томка… пусть она и не страдала так уж сильно, но все равно спрашивала, а где мама, а почему ее нет. Ведь Маринка не позвонит, не спросит о здоровье, не отведет ее в кино, в кафе или зоопарк. Купила пару мягких игрушек, сводила на новогодний утренник в театре кукол – и вся радость за целый год! Скажи мне, как такое возможно?

Олеся понимающе кивнула.

– Такие встречаются, Антон, и гораздо чаще, чем тебе кажется. Они сами себе наказание, поверь. Ни к чему не стремиться, ничего не хотеть, ничего не чувствовать – в этом хорошего мало. А у вас с Тамарой все наладится и образуется, я это точно знаю.

Она с угасающей улыбкой смотрела, как я наполняю бокалы. Когда я поставил бутылку на стол, Олеся проговорила, не сводя глаз со своего бокала:

– Когда мой ушел, я думала, что умираю. Ощущения, будто жизнь из меня вся вытекла, как из упавшей бутылки. У меня ведь больше никого всерьез и не было, только мимолетные увлечения на два-три месяца. Привыкла к нему, как часть себя самой уже воспринимала. А он…

Она взяла бокал и, не дожидаясь тостов (впрочем, какие уже тосты на второй бутылке), отпила треть. Я воздержался от комментариев, молча последовал ее примеру. Мы прекрасно понимали друг друга, хотя и говорили о своих личных жизнях едва ли не впервые с момента моего расставания с Мариной. Пожалуй, мы вообще впервые разговаривали о личном без участия третьего лица.

– И ладно бы он был пьющим или бабником, – продолжила Олеся. – Ничего подобного. Хороший человек. А вот взял и ушел. И что ему скажешь в спину? Плевать не стану, даже если бы заслуживал.

Я посмотрел на Олесю. Хрупкая женщина… ей очень шло это имя. Я робко перегнулся через стол. Она подняла глаза. Тонкие розовые губки подрагивали в сантиметрах от моих. Мне показалось, что Олеся не станет возражать. Нам обоим не хватало тепла, и кто бы нас осудил? Никаких препятствий.

Хм, почти никаких.

– Пап!!!

– Мам!!!

Мы отпрянули друг от друга. Я схватился за бутылку и стал снова наливать вино, а Олеся так и осталась нависать над столом с разомкнутыми губами. Не знаю, правильно ли мы поняли ситуацию, но проверить это уже не было возможности.

Дети ураганом влетели в кухню. Ванька надул щеки, упер руки в бока, а Томка отчаянно жестикулировала.

– Папочка, а Ваня не разрешает мне… ну… ну… – Она замялась, подбирая слова. Мысль ее работала стремительно, а речевой аппарат не поспевал.

– Чего ты ей не разрешаешь? – спросила Олеся. Ванька надулся еще больше, став похожим на индюка, но промолчал.

– Он не разрешает мне… – предприняла вторую попытку Томка, но вновь неудачно. Я улыбнулся. Если дочь испытывала трудности с формулировками, значит, мысль ее витала где-то вдалеке от предмета спора. Беспокоиться не о чем.

– Ничего страшного, Том, сами разберетесь.

Взгляд девочки переместился на стол, где в самом центре стояла коробка конфет с ликером.

– О, пап… – Она начала хитренько улыбаться. – А знаешь, что я хочу?

– Догадываюсь. Вынужден тебя разочаровать, они с ликером.

– С чем?

– Это выпивка.

– О, классно! – Томка хлопнула в ладошки. – Сразу и попью!

– Нет, милая, это взрослые конфеты, от которых у детей бывают понос и золотуха. Давай-ка лучше я принесу тебе из дома печенье с орехами. Там немного осталось.

– Давай!!

Я кивнул Олесе:

– Не пей без меня, я быстро.

На самом деле печенье было здесь ни при чем. Мне требовался моральный и физический перекур. Дети появились на кухне как нельзя вовремя. Если бы не Томка, возмущенная неуступчивостью друга, мы с Олесей могли бы поцеловаться.

И что в этом плохого? Взрослые иногда целуются и даже спят вместе, касаясь друг друга ногами. В чем проблема?

Может, проблем и нет. Просто я был не готов. Вопреки устойчивому мнению, что мужчины способны в любую минуту с любой более-менее симпатичной женщиной устроить романтическое свидание, мне для романтики требовались определенные условия. Ну, во-первых, я больше не флиртовал под воздействием алкоголя. Ни к чему хорошему это, как правило, не приводит, даже если ты холост и раскрепощен. В таких контактах нет свободной воли, нет искренности, ты следуешь позывам расслабленного тела и размягченного мозга. Во-вторых, с Олесей все было не так просто. Даже не знаю как объяснить, в чем подвох. Наверно, близость могла что-то изменить в наших отношениях, а мне пока нравилось видеть в ней воспитателя и педагога в детском саду, который посещает моя дочь, человека, к которому я могу обратиться за помощью. Довольно потребительское отношение с моей стороны, хоть я и не спорю, что Олеся мне симпатична и как женщина…

Ладно, не буду врать, есть еще и третья причина. Я панически боялся новых отношений. С дочкой мне было комфортно. Я волновался за нее, заботился о ней, знал, что я у нее самый главный, но хлопоты и волнения мои, связанные с ребенком, не шли ни в какое сравнение с теми, что доставляют отношения с женщиной. Я больше не стремился любить, не торопился ревновать и не желал вновь разбивать свое сердце. Мне пока достаточно одной раны на нем.

Выйдя из квартиры Олеси на втором этаже, я направился не в свою квартиру на шестой этаж, а на улицу. Постоял на крыльце, закурил, посмотрел в серое небо. Проклятые дожди лили каждый день. Вроде тепло и даже жарко, но обязательно в конце дня – ливень, смывающий все и вся. Надоело.

Я вспомнил, как подрагивали губы у Олеси, когда она нависла над столом. Как она смотрела на мои губы. Хотела ли она сама поцеловать?

Не знаю. И не хочу знать.

Выбросив сигарету в урну, я вошел в подъезд, пешком поднялся на шестой этаж, не отказывая себе лишний раз в удовольствии испытать физическую нагрузку. Не спеша отпер дверь. Войдя в прихожую, сразу остановился. Точнее, замер с отвисшей челюстью.

Господи, когда же этот дурацкий день закончится…