Последний удар сердца - Кирилл Казанцев

Сисястая Машка Пономарева жила в старом довоенном доме в районе метро «Авиамоторная». Раньше здесь была двухкомнатная коммуналка. Но после рождения Машки ее родители, договорившись с соседями, сумели перепланировать квартиру. Разгородив просторную прихожую, они сделали еще одну кухню и санузел. Вот так и получились две отдельные квартирки. Машке теперь большего и не надо было. Жила она одна. Если иногда и появлялся на ее горизонте жених с серьезными намерениями, то о квартире для будущей совместной жизни должен был позаботиться он сам. Еще не хватало красивой, сексуальной, молодой женщине жильем его обеспечивать.

Есть мужики, которые не пропустят мимо ни одной юбки, а вот Машка не пропускала ни одних штанов. Любой ценой ей нужно было обратить на себя внимание, дать определенные авансы. Бывших любовников никогда далеко от себя не отпускала, в любой момент могла возобновить прерванные отношения, так, словно они и не расставались. При этом иногда Машка позволяла себе сойтись с кем-нибудь близко, и тогда она начинала демонстрировать соблазненного мужчину как серьезного и перспективного партнера. Но длилось такое недолго, лишь бы подзадорить бывших ухажеров. Для Пономаревой главным в мужчинах было желание и умение выполнять ее прихоти.

Однако в случае с Лашей Лацужба все произошло не по обкатанной ранее схеме, а иначе. Бабским стервозным чутьем Машка прочувствовала, что Лаша — человек, способный поднять серьезные деньги, хотя он и не мог похвалиться большим состоянием. Бывает такое чутье. Так официант профессиональным взглядом всегда определит посетителя, который не в состоянии оплатить заказ или же, наоборот, может выложить большие деньги. Нужно было только как следует обработать Лашу. Что Машка успешно и сделала. Где надо, задницей перед ним повертела, где следует, сиськами потрясла, где хватило и пары «волшебных» слов. А уж в постели Машка умела вытворять такое, что мужик, однажды переспавший с ней, вспоминал об этом событии всю жизнь, и при малейшей возможности стремился вновь оказаться с ней в одной кровати.

Горячий Лацужба и растаял, теперь из него можно было вить веревки. К тому же Машка, как женщина мудрая, не лезла в его жизнь, не пыталась полностью занять и контролировать его личное пространство. Вроде и не держала его рядом с собой, но и не прогоняла. А мужчины — народ примитивный, им главное — поверить, что это они, а не за них все решают…

Лацужба позвонил в дверь. Машка открыла не сразу, а секунд через двадцать, когда кавказец стал уже сомневаться, дома ли она.

— Ой, Лашенька, — проворковала Пономарева, разглядев любовника за огромным букетом ярко-красных роз. — Я в ванне была, не сразу услышала.

Машка привстала на цыпочки, поцеловала кавказца мягкими распаренными губами. Из-под ее махрового халата исходил влажный аромат шампуня, дорогого мыла, мятных трав. В неплотно запахнутом разрезе соблазнительно перекатывались огромные, но при этом тугие сиськи.

— Какая ты… — выдохнул Лаша, не находя подходящих слов.

— А какой ты у меня… большой, сильный, — во время объятий Машка потерлась о кавказца телом, выразительно дав почувствовать, что под халатом ничего лишнего для сегодняшней ситуации нет. — Располагайся, а я в ванную.

Машка вывернулась из рук Лаши, взяла букет и шмыгнула в ванную, послышался звук плескавшейся воды. Лацужба прошел в кухню. Заглянул в духовку. За термостойким стеклом доходила печеная баранья нога. У мойки зеленела в мисочке крупно порезанная кинза. У холодильника на подносе уже расположились рядком бутылка дорогого коньяка, хорошее шампанское и минералка. Хоть прямо сейчас бери и неси в комнату.

Лаша облизнулся — деньги, которые он вчера оставил Машке, были потрачены с толком. Не поскупилась баба на общий стол. А ведь могла бы купить просто водяры, дешевого винчика в пакете и курицу тупо запечь, чтобы остаток потратить на себя.

— Плаваешь? — бросил он в приоткрытую дверь ванной комнаты.

На вешалке болтался халат, еще повторяющий некоторые изгибы женского тела. Саму ванну от Лаши закрывала занавеска.

— Я просто балдею, — послышался смех Машки.

Она говорила так, что сама собой напрашивалась мысль, будто плещется она там не одна.

— Проходи в комнату, я скоро, — крикнула Пономарева из-за занавески.

Лаша сбросил ботинки, ступил на мягкий ковер. То, что он увидел, ему сразу же понравилось. Машка умела удивлять. Широкий диван был уже разложен и застелен. Рядом с ним возвышался сервировочный столик с тарелками, рюмками, бокалами. На открытом окне теплый летний ветер надувал, разбрасывал шторы. Все как бы само собой намекало, что теперь можно будет целый день не вылезать из постели. А в перерывах, даже не поднимаясь, подкрепляться и выпивать. Ну, а вазочка с колотым льдом ненавязчиво сообщала, что Машка в ванне задержится не слишком долго, иначе острые осколки льда оплывут, растают.

— Милый, я готова, — донесся из ванной нежный голосок.

— Выходи, — Лаша потянул за узел галстука, сбросил его через голову.

— Нет, это ты ко мне иди, — проворковала Пономарева.

Лацужба шагнул в ванную, отдернул занавеску. Машка лежала в воде, сквозь которую идеально просматривалось ее тело. В ванной вместе с Машкой плавали розы. Те самые, из букета, который принес Лаша. Одну из них она держала в зубах. От неожиданного зрелища Лацужба на несколько секунд замер, а затем рассмеялся.

— Ну, ты даешь!

— Так бери же меня на руки, неси.

Лаша, даже не поддернув манжеты белой рубашки, запустил руки в чуть теплую воду, подхватил Машку и понес в комнату. С женщины стекала вода, ее мокрое разомлевшее тело выскальзывало из рук. И потому Лаша поневоле вынужден был обнимать ее крепко-крепко.