Мишн-Флэтс - Уильям Лэндей

Во второй половине того дня я застал в полицейском участке отца. Он сидел на стуле у стены, массировал затылок, водя головой из стороны в сторону, и, не поздоровавшись со мной, спросил:

– Ты куда мое кресло дел?

Он имел в виду впечатляющих размеров вращающееся кресло из искусственной кожи. В свое время отец заказал его аж в Нью-Йорке, и двадцать лет службы оставили на кресле глубокий отпечаток – в буквальном смысле.

– Отослал каменному Линкольну в Долину Монументов. Старина приустал стоять.

– Нет, я серьезно, – грозным тоном сказал отец. – Ты куда дел мое любимое кресло?

– Отдал Бобби Берку. Он найдет на него желающего.

– Это было мое кресло!

– Нет, собственность департамента полиции.

Отец осуждающе покачал головой. Бестолковый у него сын, ни черта в жизни не понимает!

С тех пор как я наткнулся на труп и все завертелось-закружилось, я почти не виделся с отцом. Он все время проводил дома, а я дома только ночевал, да и то не каждый день.

Отец днем рубил дрова – запас уже столько, что пол-Версаля можно отапливать добрый месяц. Вечера он коротал перед телевизором.

Бутылок я больше не находил, да и пьяным его вроде бы никогда не видел. Хотя выглядел он слегка не от мира сего – посторонний мог бы даже решить, что он регулярно понемногу закладывает за воротник. Я же понимал, что это не алкоголь, а просто тоска после смерти матери.

Он был потрясен – не столько самой смертью, к ней мы были подготовлены, он был потрясен противоестественным отсутствием матери. Те, кто понес невосполнимую утрату, рано или поздно совершают страшное открытие: мертвые исчезают навсегда.

Поначалу это понимание существует только в сознании – как абстракция, как теоретическое знание. И только позже до человека доходит. Я понимаю отца, потому что и мое ощущение утраты сродни легкому пьяному туману.

Я сел за шерифский стол. Годами это был стол моего отца. Я почти ничего не менял. Убрал только ящик для жалоб и пожеланий и табличку «Жалобы и пожелания суйте, пожалуйста, в дырку сзади!» – у нас с отцом немного разное понимание юмора.

– Ты что – пришел навестить свое кресло? – спросил я. – Или хотел о чем-то поговорить?

– Ты знаешь, о чем я пришел поговорить.

Поскольку я молчал, он встал и прошелся по комнате. Казалось, он уже забыл о причине своего визита.

– М-да, немало, немало лет протирал я задницу в этом участке! – произнес он задумчиво.

Я возвел глаза к небу. Жалость по отношению к самому себе ему никак не идет. Да и насчет протирания штанов он перегибает.

Подчиненных гонять – гонял, а чтобы самому перетрудиться – такое случалось редко.

Отец еще посопел-покряхтел, словно не в силах перейти к тому разговору, ради которого пришел.

– Как продвигается расследование убийства? – спросил он.

– По мнению прокуратуры, тут замешан главарь одной бостонской банды.

Отец только хмыкнул.

– Говорят, Данцигер крепко сел ему на хвост.

– А ты-то что? Они тебя как-то задействовали?

– Нет. Не моя юрисдикция.

– Э-э, нет! Тебе, Бен, никак нельзя в стороне оставаться. Тут у тебя выбора нет! Моя хата с краю – это хреновая позиция.

– Сам знаю.

– Ты не кто-нибудь, а шериф! Когда на твоей территории приезжему отстрелили башку...

– Да все я понимаю, не надо меня поучать.

– А что еще им известно?

– Отец, твое дело сторона. Не суйся куда не надо.

– Уж и спросить нельзя! Могу я интересоваться работой собственного сына или нет?

– Я не в курсе, что им известно. Мне никто не докладывает. Чего приказывают делать – делаю.

Отец презрительно ухмыльнулся.

– Не надо, отец, не начинай!

– Кого они подозревают?

– Типа по имени Харолд Брекстон. Вот, можешь на фотографию взглянуть.