Долина папоротников - Евгения Бергер

Верного слова никак не находилось, и Аддингтон заботливо подсказал:

– Грязная скотина? Мерзкое животное? Бессовестная свинья? Выбирайте любое из оскорблений, однако никогда, – он сграбастал ее за локоть и посмотрел прямо в глаза, – слышите, никогда не заговаривайте более с этим мужчиной.

Что он вообще себе позволяет?

Элизабет возмутилась:

– Вы не имеете права запрещать мне такое. Лейтенант Джексон – мой старый знакомец, и я не намерена отказывать ему от дома в угоду вашему ревнивому самодурству.

– Ревнивому самодурству? – повторил Аддингтон не без сарказма. Хотел добавить что-то другое, однако произнес: – Впрочем, думайте, как хотите. Однако с Джексоном более не заговаривайте...

– И не подумаю слушаться, – Лиззи замотала головой, – меня, в отличии от вас, учили манерам.

– Меня, в отличии от вас, Элиза, – повторил ее супруг, – учили не менее важным вещам: «Жена да убоится мужа своего».

– Однако вы упустили самое главное, – парировала она, – «Так каждый из вас да любит жену свою, как самого себя».

С этими словами она отворотилась к зеркалу, в надежде избавиться от неприятного собеседника, однако Аддингтон не уходил. И пусть Лиззи очень хотелось подсмотреть, чем он там, собственно, занят – не позволяла уязвленная гордость. А вскоре явился слуга с приглашением к ужину...

– Ужин готов, – произнес Аддингтон как ни в чем ни бывало. – Прекратите изображать пустую занятость и пойдемте к столу.

Элизабет отозвалась:

– Я вовсе не голодна. Ужинайте сами!

– Ничего более детского и ожидать было нечего. – Насмешка Аддингтона жалила, словно пчелиное жало. Лиззи стиснула кулаки, а он добавил с порога: – Пожелал бы вам доброй ночи, да не уверен, что голодный желудок способствует доброму сну. И посему приятно оставаться, дорогая!

Он вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь, и Лиззи ударила по туалетному столику кулаком... Скривилась от боли, и, припомнив каждое из подсказанных Аддингтоном оскорблений, послала их ему вслед тихим шепотом (ругаться вслух было бы слишком неприлично), в чем и нашла своеобразную отдушину.

Явившаяся вскорости Джейн помогла ей снять платье и перешла к волосам... Каждый раз, как она касалась ее волос, девушка вспоминала вечер после свадьбы: «У вас красивые волосы, мэм. Уверена, они понравятся вашему мужу!» Кажется, Аддингтону ничего в ней не нравилось: его насмешки следовали одна за другой, казалось, ему доставляло удовольствие выставлять ее полной дурочкой.

– Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете? – осведомилась вдруг горничная, продолжая водить щеткой по ее волосам. – Никакого недомогания... женских болей... Вас не тошнит по утрам?

Лиззи, думавшая о другом, в недоумении глянула на служанку.

– Ничего такого. Зачем ты спрашиваешь?

Джейн пожала плечами.

– Я подумала, – смутилась она, – мистер Аддингтон и вы... Обычно после такого... Извините, если ошиблась!

Элизабет отчего-то покраснела. Собственная горничная знала о браке больше нее! Хоть Лиззи и была благодарна судьбе за первую несостоявшуюся брачную ночь, сам факт ее отсутствия... и наличие здорового любопытства заставляли сердце сжиматься от мысли о том, что ждет ее в новом доме.

Свершится ли там это ужасное, на что намекала тетушка? И будет ли оно в действительности настолько ужасным... Лиззи желала и не желала одновременно получить ответы на мучившие себя вопросы.

– Ой, листок в волосах! – воскликнула Джейн, вычесывая нечто из волос хозяйки. И вдруг потемнела лицом...

– В чем дело?

– Папоротник. Это листок папоротника, – прошептала она.

– Откуда он в моих волосах? – удивилась Лиззи.

И Джейн отозвалась:

– Там вдоль дороги было много таких кустов...

Лиззи мгновенно поняла, что говорит она именно о стоянке в лесу. Припомнила нечто пугающее за спиной и голос, нашептывающий на ухо...

Решила оборвать эти мысли словами:

– А что, мне всегда нравились папоротники. – И удивилась, когда горничная одарила ее по-настоящему испуганным взглядом.

Допытываться о причинах она не стала: Джейн, эта хрупкая эльфоподобная девица, навязанная ей новой семьей, все еще не стала подругой для нее. Да и станет ли когда... Было в ней что-то эдакое, непроизвольно отталкивающее. Лиззи обрадовалась ее уходу и возможности побыть одной... В последний раз взглянула на увядший листок папоротника и залезла под одеяло. Уснула, едва коснувшись головой подушки...

… И проснулась со взмокшими волосами. В полной темноте... Под звук щелкнувшего замка.

– Джейн? – позвала она тихим голосом. – Джейн?

Лунный свет прочерчивал световую дорожку от окна до матраца служанки, и Лиззи видела, что ее нет на месте. Куда она могла выйти? Зачем? Она провела руками по волосам, лицу, коснулась затвердевших сосков и разом припомнила виденный сон: крепкие руки, обнимающие себя со спины, тихий голос, нашептывающий на ушко, и чувства, которые она при этом испытывала: смесь страха и неведомого доселе удовольствия. Удивительное, кружащее голову сочетание, сладкой истомой разливавшееся по животу... И Лиззи снова прикоснулась к своему телу. Сделала то, что прежде ни за что бы себе не позволила, что почиталось постыдным в любом из постулатов благовоспитанной девицы.

Переступила неведомую черту между ребенком и взрослой женщиной... И пока лежала под впечатлением от странного сна, силясь закрыть глаза и снова забыться сном, все ждала, что Джейн вернется на свой матрац... Но этого так и не произошло.