За старшего - Шамиль Идиатуллин

Гульшат высморкалась, откашлялась и хрипло спросила:

— А вас как зовут?

— Мидхат, Мидхат-абый меня звать, дочка. Я в гости приехал, на день всего, на третьем этаже вот родня… Мусор выносить пошел, а кот, балбес, в дверь. Ну вот я и…

— А, вы у Гавриловых, — догадалась Гульшат. — Там же никто больше не въехал, кажется.

Дядька кивнул, ойкнул и бережно отцепил от себя кота, который вгрызся всерьез.

— Любит он вас как, — осуждая такое людоедство, сказала Гульшат. — Соскучился без хозяина.

Ей опять стало смешно.

— Вот гостя и грызет, — раздраженно сказал дядька, отпихивая сгруженного на пол кота, который медленно, но решительно пытался приступить к штурму трикошки.

— Так это Гавриловых кот, — догадалась Гульшат.

Гость сокрушенно развел руками и спохватился:

— Ох, так они же скоро придут — а я там бросил все… Спасибо, дочка, побегу. Извини, что вторглись, помешали.

— Вам спасибо, — сказала Гульшат, вставая, и отодвинула вместе со стулом глупые мысли по поводу Гавриловых, которые слишком страстно ненавидели любых животных и были слишком русскими для того, чтобы внезапно завести кота и наградить его откровенно татарской кличкой. Да какое ей дело до этого.

Дяденька нагнулся, подставил руку коту, и тот ловко вбежал по ней до плеча и устроился там, как пиратский попугай. Гульшат, не выдержав, улыбнулась. Дяденька тоже улыбнулся и неожиданно спросил:

— Папе свидания разрешают?

Снова захотелось разрыдаться. Гульшат пожала плечами.

— Ты сходи, Гульшат, — неожиданно глубоким голосом и без акцента сказал Мидхат-абый. — Он не виноват, ты же знаешь. Мы все стоим на плечах наших предков, и эта колонна уходит в бездну, но не падает, потому что предки держат. А если нам плевать на них, мы сходим с колонны — и ух в бездну — и падаем без срока и без смысла. Не сходи. С колонны не сходи, а к папе сходи. Ему без тебя никак.

— Не пустят, — с трудом ответила Гульшат не то, что хотела, и совсем уже не понимая, чего хотела-то и что творится.

Может, показалось?

Продолжил дяденька другим тоном, старым и татарским:

— Пустят. Адвокат попроси, Артем Александрович попроси.

— Какой Артем Александрович?

Мидхат-абый кивнул на холодильник. Гульшат не столько увидела, сколько вспомнила, что там магнитом прилеплена визитка давешнего следователя, вернее, дознавателя. Вот наблюдательность у дедушки — с таким-то зрением, подумала она.

А Мидхат-абый продолжил уже от самой двери:

— Сходи. И скажи, чтобы верил: все, что возможно, исправим.

— А что невозможно? — почти выкрикнула Гульшат, сморщившись.

— А что невозможно — с тем смиримся, дочка. Гульшат, надо дальше жить, что делать. Чтобы исправлять то, что возможно, — ответил Мидхат-абый по-татарски.

Гульшат, на удивление, все поняла. Вышла в прихожую, но спросила не то, что собиралась:

— А откуда вы знаете, как меня зовут?

Мидхат-абый, уже открыв дверь, которую, значит, до того запер, улыбнулся.

— Так ты же сама все рассказала. Ты Гульшат, сестра старшая Айгуль. Забыла, что ли?

Гульшат кивнула. Лицу стало жарко.

Мидхат-абый серьезно сказал:

— Это ладно. Ты главное не забудь. И папе скажи, договорились? Потерпите немного — дальше будет получше. Я обещаю.

И ушел, закрыв дверь и не услышав ни Гульшаткиного «спасибо», ни Гульшаткиного «до свидания», ни Гульшаткиного рева.

Впрочем, плакала она недолго. Кончились слезы.

Мидхат-абыю Гульшат, конечно, не поверила. Совет потерпеть был куда уж какой мудрый, а обещание — глупым и безответственным. Тем более что исходило оно от чужого незнакомого человека.

Но свои и знакомые ей ничего не обещали.

А верить хоть кому-то и хоть во что-то очень хотелось.