Убийца первого кла$$а - Сергей Дышев

«Старые клише, — с грустью вспомнил Лупандер грешки юности. — Остались в душе…»

— У тебя бумага и ручка есть? — спросил он у водителя.

— Есть, конечно, — радостно отозвался Степан.

Он вытащил из-за козырька замусоленный шоферской блокнотик-отрывничок и ручку, которой делались отметки в путевках.

— Пойдет?

— Сойдет… Для солнца русской поэзии.

Леня, как в былые годы, тут же ухватил кончик ручки зубами, развалился поудобней и стал творить. Строки полились обильно, как вино из кувшина вакханки. Видно, дало знать пережитое…

Старые клише, старые клише,

Истертые буквы остались в душе.

Слова — сочетанья, ноты — октавы,

Что нужно творцу для подлинной славы?

Все вновь повторится…

Где гений в пеленках?

Где пыл и признанье?

Где пыль и — изгнанье?

А времени ход — как мартовский кот:

За кошкою ходит, пока половодит —

Инстинкт, интерес и весна.

А время по кругу идет как всегда.

Забытое — новь, а вчерашнее — бред.

Где снега лавины, там нынче — вода.

И слушать поэтов — вот истинный вред.

…Мы достанем старые клише,

Они — в нашей душе.

Истертая бронза сверкает в словах,

Как звон колокольный — на небесах.

Сочинив сие творение, Леонид вспомнил о строке, из-за которой, собственно, и подвигнулся на экспромтное сочинительство: «Мы снимем бинты, и останутся шрамы…» И он тут же дописал финал.

Мы снимем бинты, и останутся шрамы

Все то, что писали — всё не для драмы…

Потом подумал и дописал еще одну строку:

А если точнее, вернее — для Дамы!

Оторвав исписанные странички, Лупандер вернул блокнот и ручку Степану, который никак не мог понять, что происходит. До конца смены было еще далеко, да он готов был крутить рулевое колесо хоть круглые сутки. А ежели просто стоять на нейтралке — так хоть двое.

Лупандер спрятал стихи в карман, вдохновение иссякло. Как и все бездарные поэты, он был трусом. Степан сидел в согбенной извозчичьей позе, ждал барской воли.

— Давай, в околоток! — решился Леонид.

— В «Стригунино»?.. Понял шеф!

«Пусть сами разбираются с этим призраком», — пригвоздил он мысленно правоохранителей.

Степан виртуозно обогнал несколько машин и плавно, будто вез невесту в загс, остановился возле ОВД. Старательно прихрамывая, Лупандер вошел в здание, буркнул постовому.

— Мне срочно нужно к майору Баздыреву!

Краснолицый постовой махнул рукой дежурному в окошке:

— К Баздыреву пришел!

Дежурный кивнул, дал отмашку: пропусти!

Лупандер доковылял до кабинета на втором этаже и, перекрестившись, толкнул дверь. Баздырев, Ребров и Куроедов дымили и о чем-то спорили, Леонид уловил два слова — «висяк» и «глухарь», что, как он уже знал, означало нераскрытое преступление.

При появлении Лупандера все машинально сунули окурки в пепельницы и замолкли.

— Что-то случилось, Леонид э-э?.. — первым отреагировал Баздырев.

— Яковлевич, — проскрежетал Лупандер и тут же сломался: — Я не могу больше! Онприходил!

Леонид Яковлевич опустился на стул и неожиданно разрыдался. У сыщиков вытянулись лица. Переглянувшись, Ребров и Куроедов потянулись к своим окуркам, а Баздырев спросил:

— Кто, черт побери, приходил?

— Он приходил. Сегодня ночью в мою палату. Огромного роста, в черном плаще, лицо под капюшоном.

— Давайте по порядку, — предложил Максимыч.

— Хорошо… Где-то после двенадцати ночи я задремал. И будто, как ветер задул… Открываю глаза: стоит тень… Такого ужаса я не испытывал никогда. Меня просто парализовало! Я никогда не верил в призраки… Но это был он — Борис. Он постоял, раскачиваясь, потом погрозил пальцем, повернулся и ушел.

— Черт побери, а где была охрана? — возмутился Баздырев.

— Один мент был. И тот, сволочь, сидел, спал. Ничего, говорит, я не видел.

— Вообще-то, надо разобраться с охраной. Черт знает что: ходят куда хотят всякие там несанкционированные привидения. — Куроедов подавил усмешку.

— Да еще без пропуска, — сурово добавил Баздырев.

— Как вы можете шутить?! — Лупандер вскипел. — Я требую защитить меня! К черту ваших охранников! Прошу вас, ради бога, ради всех святых: спрячьте меня на время в камеру. В ваш этот… изолятор. Мне надо пересидеть. Мои друзья будут привозить мне еду. А когда все уляжется, я даю вам слово, сделаю в изоляторе евроремонт.

— А вот это ни к чему! — отреагировал Баздырев. — Хотя в качестве шефской помощи, так сказать, от потенциального клиента, начальник ОВД, думаю, заинтересуется… Но чтобы посадить вас в камеру, а в столице гостиничные услуги, сами знаете, не дешевы, нужно постановление о возбуждении…

— Так возбудитесь, черт бы вас побрал! — Лупандер на глазах переполнялся решимостью противостоять темным силам. — Учить вас этому, что ли?

— Ну что, Иван Дмитриевич, — Баздырев глянул на дату в календаре, — сегодня 23-е? На недельку до второго, отправим в Комарово?

— В камеру!!! — выкрикнул Лупандер.

— Хорошо, будет вам камера, — щедро улыбнулся Баздырев, что за ним не особо-то и водилось. — Но потом не обижайтесь. Режим для всех одинаковый. Вот… А пока подождите за дверью.

Лупандер кивнул, порывисто вскочил, скрылся за дверью.

— Слушай, Максимыч, знаешь, что мы сейчас сделаем? — просиял, как последний луч декабрьского солнца, Куроедов. — Встречу двух одиноких сердец в изоляторе временного содержания. Романтика!.. Меланхолие, дуче молодие… — пропел он ни с того ни с сего. — Вызываем Аллу на допрос с таким расчетом, чтобы она столкнулась с Лупандером в коридоре.

— Отличная идея, — похвалил Баздырев, встал, выглянул за дверь, уперив взор в Лупандера.

— Личные вещи где у вас?

— А что можно? Я водителя отправлю или лучше сам съезжу.

— Зубную щетку. — Баздырев повернулся к Куроедову: — Чего там еще надо для комфортного существования?

— Зубную щетку.

— Я уже сказал. По-моему, еще мыло… — наморщил лоб Баздырев.

— Мыло — можно, от него только понос, — пояснил Иван.

— Полотенце можно, — вспомнил Куроедов. — Хотя были случаи, когда заключенные умудрялись из полотенца свить веревку, чтобы повеситься.