Клуб обреченных - Марина Серова

— Давай!

Тот быстрыми шагами подошел к группе с Белозерским, Шевцовым и Ниловым, и я, насторожив слух, услышала негромкие слова, сказанные моим коллегой по Особому отделу, и сумбурные ответы на них:

— Гражданин Шевцов?

— Да… а что такое?

— Вы арестованы.

— Эт-та еще что такое? — Холодный, властный, хорошо поставленный голос Белозерского легко продрался сквозь невнятный гул голосов, шепотков, приглушенных всхлипываний и вошел в мои уши четкими, рублеными словами: — В чем дело?

Шевцов попятился.

— Гражданин Шевцов, вы арестованы по обвинению в убийстве Александра Самсонова. Ваши руки. — И агент ФСБ, не дожидаясь, пока ошеломленный Андрей сможет дать хоть какой-то мало-мальски членораздельный ответ, защелкнул наручники на запястьях Шевцова.

— Это беспредел, — спокойно заявил Белозерский. — Вы отдаете себе отчет в том, кого вы обвиняете и в чем вы обвиняете?

И он бросил в моем направлении пристальный взгляд. Дескать, сколько тебе, дуре, объяснял, что клуб тут вовсе ни при чем, что клубу смерть Самсонова невыгодна, ты так и не поняла!

Я сделала несколько шагов и оказалась перед Шевцовым и Белозерским.

— Если вы имеете претензии, господин Белозерский, — холодно заявила я, — то можете сегодня же прислать адвоката вашему футболисту или явиться самолично. Куда — вы знаете. Я думаю, вы предпочтете промежуточный вариант и придете сами, в сопровождении адвоката. Не так ли?

— Вы пожалеете, — без всякой угрозы в голосе, но с большим чувством собственного достоинства ответил вице-президент «Арсенала».

— Пожалею, Михаил Николаевич. Пожалею. — Я повернулась в нему спиной и уже через плечо добавила: — Только весь вопрос в том, кого именно я пожалею. А в этом деле есть кого жалеть.

* * *

Он еще пытался держаться, хотя его красивое лицо, запечатленное на множестве журнальных обложек и газетных полос, уже утратило лоск. Он смотрел на меня оцепеневшим взглядом темных глаз и выговаривал слова, которые ему самому, вероятно, казались мучительными и чужеродными:

— Вы не имеете никакого права так поступать со мной. Завтра важная игра. Конечно, вы не из Петербурга, вам все равно… конечно, вам важно, чтобы московские команды заняли первые места, но…

— Андрей, достаточно! — перебила его я. — Быть может, хватит юродствовать? А? Ведь ты сам прекрасно понимаешь, что все тобой сказанное — это так, отговорка? Нет, не понимаешь?

Андрей Шевцов отвернулся и посмотрел в стену. На стене не было ничего заслуживающего внимания, кроме разве что календаря, по которому он мог уточнить дни игр чемпионата. Впрочем, это больше ему и не понадобится.

— Я ничего не понимаю, — сказал он деревянным голосом. — У меня в голове не укладывается. Я допускаю, что вот эти люди еще могут предположить, что я убил Сашу, — он окинул выразительным негодующим взглядом Грома и сотрудника моего отдела, того, что арестовал Андрея на кладбище, и его взгляд вернулся ко мне. — Но ты… как ты-то могла предположить, что я причастен к смерти Саши… что я убил его? Как?

Я покачала головой и, обменявшись быстрым взглядом с Громом, произнесла:

— Я хочу напомнить тебе твои же собственные слова, Андрей. Те, что были сказаны в ночь убийства Самсонова. Конечно, ты можешь говорить, что был тогда пьян, что совершенно не контролировал себя, но тем не менее мне показалось, что ты говорил, полностью отдавая себе отчет в том, что эти слова — правда. Ты сказал: «Я боюсь. Я не знаю, что делать. Сегодня они срывают мой контракт, а завтра будут срывать проводки с системы жизнеобеспечения!» Система жизнеобеспечения, как ты сам сказал, находится в клинике в Дюссельдорфе.

Вся кровь отхлынула от смуглого лица Шевцова. Он метнул в меня отчаянный, ненавидящий взгляд, даже сделал попытку привстать со стула, но я протянула руку и заставила его усесться обратно. Он, в принципе, особо и не сопротивлялся.

— Подожди, — произнесла я. — Не ерепенься. Ты меня не дослушал. Дело в том, что ты не так меня понял. Тебе показалось, что ключевыми являются слова «клиника в Дюссельдорфе». И соответственно ты подумал, что упор на эти слова может означать только одно: шантаж и угрозу. Да, все, что касается этой клиники, — это действительно ключевые слова, но в несколько ином роде, нежели ты подумал. Дело в том, что главное заключено в других твоих словах: «Я боюсь». Ты говорил тогда, у Наташи Самсоновой, что ты боишься. Боишься, что люди, которые держат тебя за горло, убьют твою мать. Ею-то они тебя и шантажировали, она и была рычагом давления на тебя. А ты не мог разорвать этот замкнутый круг. Вместо тебя это сделали мы.

У Шевцова, кажется, перехватило дыхание. Он заморгал и посмотрел на меня таким взглядом, каким, должно быть, приносимый в жертву какому-нибудь варварскому богу человек смотрит на жреца.

— Что… что вы сделали? — наконец выговорил он.

— Мы забрали твою мать из Дюссельдорфской клиники. Точнее, она сама захотела уехать оттуда. Сейчас ей стало лучше, она может обходиться без системы, и, хотя перелеты ей противопоказаны, она настояла на своем.

— Где она?!

Я снова переглянулась с Суровым, на лице которого не было заметно ни единого следа какой-либо даже самой скупой эмоции, и ответила:

— Она здесь, в Петербурге. Ты можешь увидеть ее и поговорить с ней.

— Где она?!

— В вашей квартире, под охраной и врачебным присмотром.

В горле Шевцова что-то клокотнуло, и он отвернулся и ткнулся лбом в стену. Впрочем, он быстро совладал с собой.

— Я могу позвонить ей отсюда? — изменившимся голосом спросил Андрей и, не дожидаясь моего ответа, схватил трубку стоящего на столе телефона. Накрутил диск, а затем, прижав трубку к уху, начал ждать. По всей видимости, трубку взяли не сразу, потому что на лбу Андрея успели выступить капельки пота, а губы пересохли. Когда же ответили, Шевцов не смог сразу подать голос, словно в горле застрял ком. Шевцов боролся с ним, с этим комом, как с самым смертельным врагом, и наконец с губ Андрея сорвалось коротенькое слово:

— Ма-ма?..

Он говорил с Людмилой Александровной минут пять. Все это время мы с Громом перекидывались негромкими репликами. Потом Шевцов положил трубку и глянул на меня спокойными, просветлевшими глазами. Первая его фраза оказалась неожиданной для меня, хотя чего-то подобного ожидать стоило:

— Хорошо, я верю вам. Я расскажу. Расскажу. Наверное, вы правы: это я убил Самсонова.